Й.Г. Гаман и начала теолингвистики (о второй части перевода «Крестовых походов филолога» на русский язык)

Введение (Introduction)

В третьем номере нашего журнала продолжается публикация перевода основного труда немецкого философа, лингвиста, богослова и писателя Иоганна Георга Гамана (1730–1788).

Тексты, входящие во вторую половину сборника, посвящены тематике, получившей свое терминологическое оформление только в конце 1970-х гг. как «теолингвистика», «мультидисциплинарная область исследований, открывающаяся на стыке языкового выражения религиозной веры и мысли» [Van Noppen, 1981, c. 7]. Правда, сфера этого раздела языкознания была очерчена весьма широко, ибо она «стремится описать, как человеческий дискурс может быть использован для обозначения божественного, и, помимо этого, как язык функционирует в „религиозных“ ситуациях таким образом, который может не соответствовать узким стандартам прямой однозначной референции» [Van Noppen, 1981, c. 9], в то время как Гаману «дискурсивный уклон» не был присущ. В поле его зрения оказывались проблемы изучения и описания священных языков (прежде всего, древнегреческого и древнееврейского), вопросы толкования не столько отдельных мест Святого Писания (присутствующих в текстах Гамана практически на каждой странице в виде цитаты, призванной, на первый взгляд, пояснить его мысль, но на самом деле требующей от читателя поиска скрытого смысла и авторской коннотации в данном конкретном контексте), сколько значимости самого Святого Писания для формирования личности учёного его века (см. [Аликаева и др., 2019; Alexander, 1966; Anderson, 2012; Beetz, 2002]).

Перевод двенадцати текстов этой части сборника «Крестовые походы филолога» позволяет, однако, более полно представить себе научные интересы и аргументацию Гамана, особенности его личности и становления как уникального мыслителя, философа, лингвиста и критика ([Гильманов, 2005; Гильманов, 2013; Радченко, 2024]).

Материалы и методы (Materials and Methods)

В отличие от первой половины текстов, никогда не переводившихся на русский язык, два основных текста второй половины сборника уже подвергались переводам прежде: трактат «Эстетика в ореховой скорлупе» (перевод В. Х. Гильманова, опубликованный в 2003 г.) и «Трилистник эллинистических писем», разобранный на цитаты в различных научных публикациях.

Тем не менее, автор предлагаемого перевода счёл важным представить новую версию, существенно отличающуюся от упомянутых выше. Речь идёт о принципиально ином подходе к текстам Гамана, сочетающем традиционные переводческие приёмы с приёмами герменевтики, текстологии, сопоставительного анализа переводов одного и того же текста на разные языки мира (в данном случае – на русский и английский [Haynes, 2007]). Кроме того, автор перевода отказался от сохранения эпиграфов, цитат, пространных фрагментов научных работ, поэтических включений на латинском, древнегреческом, древнееврейском, английском, французском языках в оригинальном виде, что практиковали переводчики прошлых лет, поскольку это не позволило бы современному читателю за сложной формой переводимых текстов увидеть блеск и смысловую игру их создателя. Речь идёт при этом не о редактировании прежних переводов, а о создании совершенно новых.

Помимо этого, особая важность в данной публикации придаётся целостности восприятия «Крестовых походов», пониманию логики Гамана, которой подчинена последовательность включённых в этот сборник эссе.

Первое их них – «Трилистник эллинистических писем» – представляет собой своеобразный «диалог в письмах», где Гаман использует стилизацию, чтобы донести до читателей свои глубокие философские и богословские идеи о природе языка. Хотя конкретный адресат писем не назван (кроме того, что Гаман использовал сокращённое обращение HH – Hochwürdiger Herr, уместное, прежде всего, по отношению к духовным лицам), они обращены к широкой образованной публике и критикам, литературным оппонентам, коллегам-филологам, которым Гаман бросал вызов, оспаривая сухость и рационализм господствующей эстетики (ср. [Beiser, 1987; O'Flaherty, 1988]). В контексте истории литературы это произведение во многом обращено к младшему другу и единомышленнику Гамана И. Г. Гердеру (ставшему позднее ключевой фигурой движения «Буря и натиск»). В тексте Гаман развивает мысли о триединстве истории, философии и поэзии, которые Гердер позднее назовет «священным треугольником».

Как следует из названия эссе, оно состоит из трёх писем. В первом письме Гаман благодарит вымышленного адресата за рукопись, которая побудила его вновь обратиться к Observationes sacrae и переосмыслить её содержание. Центральной темой письма становится спор о языке и стиле Нового Завета, который, по мнению Гамана, невозможно разрешить средствами одной лишь грамматики; необходим философский подход к пониманию языка и стиля. Особенности языка Нового Завета рассматриваются как естественное следствие времени, места, среды и авторства входящих в него книг, при этом простота и своеобразие новозаветного языка служат скорее доказательством его подлинности, чем недостатком (который рационалисты рассматривали как сущностное свойство упрощённого «эллинистического» языка Нового Завета). Гаман совершенно прав, обращая внимание этих критиков на то, что судить о достоинствах и изъянах мёртвого языка нельзя исключительно на основании дошедших до нас письменных источников, поскольку уже ушедшая в небытие живая речь носителей древнегреческого языка была несравненно богаче книжной.

Важной идеей Гамана была неизбежность создания особого сакрального языка в связи с возникновением христианства, а равно и порождения особого стиля проповедования новой веры. Очевидные восточные черты библейского и церковного языка следует воспринимать как отражение исторических истоков христианства, а не как стилистические ошибки или попытки подстроиться под вкусы толпы (в чём нередко обвиняли Св. Петра). Здесь Гаман обращает внимание на чрезвычайно важный парадокс: Божественное откровение сознательно выражается через простые человеческие формы, подобно воплощению Христа в образе человека. Поэтому внешняя простота или даже кажущаяся несовершенность языка Священного Писания не умаляют его духовной истины. В этой связи не должно удивлять то, что стиль Нового Завета принадлежит преимущественно к низкому, разговорному и эпистолярному роду речи, что целиком соответствует, по мысли Гамана, его предназначению. История языка, истоки обычаев и религиозные традиции тесно взаимосвязаны, и развитие языка также подчиняется общим историческим закономерностям. Распространение и изменения языков продиктованы миграциями народов, культурными контактами и меняющейся общественной средой. Гаман приводит современные ему и исторические примеры того, как отдельные слова и целые выражения переходят из одной культуры в другую и приобретают новые значения. Письмо завершается великолепной притчей о Мисри-эфенди, подчёркивающей мысль о том, что истинное вдохновение и духовная глубина не поддаются формальному суду критиков и догматиков (см. подробнее о метакритицизме Гамана в [Griffith-Dickson, 1995]).

Во втором письме Гаман предлагает собственную программу систематического изучения древнегреческой литературы и философии. Главной целью своего обучения он считает не формальное знание грамматики, а проникновение в дух античных авторов и своеобразие древнегреческого языка. Изучение должно идти, по его мысли, от поэзии к философии, а затем к истории и ораторскому искусству как высшей ступени гуманитарного образования. Среди философов особое значение он придаёт Гиппократу, Аристотелю и Платону как творцам различных способов познания мира. Платон и Аристотель рассматриваются им как взаимодополняющие мыслители, которых необходимо читать в постоянном сопоставлении. Особое понимание отличает Гамана в том, что касается философии Сократа [Steffes, 2025].

История, по убеждению Гамана, может быть понята лишь в связи с философией, поэзией и осмыслением настоящего и будущего. Поэзия помогает синтетически постигать действительность, тогда как философия раскрывает её аналитически. Истинное красноречие возникает только на основе глубокого знания истории, философии и поэзии, а не благодаря одной лишь риторической технике. Современную ему учёность он подвергает критике за формализм, схоластику и утрату живой связи с природой и подлинным знанием (см. также [Bayer, 2012; Sparling, 2011]). Гаман утверждает, что знакомство с наследием древних невозможно без понимания природы, поскольку античные тексты являются её отражением, а не самоцелью. Главный вопрос гуманитарного образования заключается, таким образом, в определении правильного соотношения природы и античного наследия как источников мудрости. Особое внимание Гаман уделяет трагикам: Еврипида он ценит как мастера риторики и воздействия на широкую публику, однако его творчество уступает философской глубине Софокла. Образ Одиссея становится для Гамана оценочным критерием в процессе сопоставления мировоззрения обоих драматургов и их понимания человеческой природы. Гомер и Софокл, по его мнению, воплощают идеал мудрости, нравственного величия и истинного искусства, тогда как позднейшие интерпретации нередко искажают их замысел. Письмо завершается признанием Гамана, что изложенный им план представляет собой скорее высокий интеллектуальный идеал, к которому следует стремиться на протяжении всей жизни, чем конкретную задачу дня.

В третьем письме Гаман подвергает уничтожающей критике принципы Берлинского Просвещения (в частности, так называемую «популярную философию» – Populärphilosophie) (см. о ревизии взглядов на роль Гамана в эпоху Просвещения в [Betz, 2009]). Он вскрывает поверхностность и лицемерие современной ему светской культуры, которая ставит внешнюю форму выше сути. Изящество и основательность были главными лозунгами и эстетическими идеалами просветителей того времени, считавших, что текст должен быть написан легко для восприятия и в то же время мог бы претендовать на научную «основательность». Популярное и правдоподобное Гаман трактует в этой связи как потакающие вкусам толпы, то, что лишь кажется светскому обществу истиной, поскольку не нарушает его спокойствия и укладывается в рамки обывательского здравого смысла. Гаман указывает, что на самом деле правила в литературе и философии его эпохи диктуются капризами моды, салонами «большого света» и влиятельными критиками-рецензентами. Истинными же и сущностными свойствами вещей «популярная философия» охотно жертвует.

Особое место в третьем письме занимает заочная полемика с И.Д. Михаэлисом. Благодаря адресата за книгу Михаэлиса о средствах понимания древнееврейского языка, Гаман, на первый взгляд, высоко оценивает её научную значимость. Вместе с тем, он считает, что достоинства Михаэлиса как автора сочетаются с фундаментальным методологическим заблуждением, пронизывающим все его исследования, и сила его аргументации не гарантирует истинности выводов.

В этом контексте Гаман различает читателей, ищущих лишь подтверждения своим взглядам, стремящихся к истине и действительно владеющих ею, подчёркивая различие их отношения к научным трудам. Он отмечает, что общий замысел его собственных филологических занятий совпадает с рекомендациями Михаэлиса, однако он принимает далеко не все методы последнего. Особое сомнение вызывает у него использование арабского языка как главного средства реконструкции древнееврейского; этот путь представляется ему ненадёжным и допускающим ошибочные выводы. Истинная филология, по его мнению, требует не только эрудиции, но и интеллектуальной честности, умения различать гипотезы и доказательства. Он критикует внешнюю учёность, которая производит впечатление мастерства, не приводя к подлинному пониманию языка и текста. Рассуждения Михаэлиса о происхождении языков и классификации слов кажутся автору недостаточно обоснованными и слишком умозрительными. Характер древнееврейского языка требует самостоятельного исследования и не должен безоговорочно объясняться через призму арабского языка.

Попытки «оживить» древнееврейский язык исключительно научными методами Гаман относит к почти утопическим проектам, ибо толкование Священного Писания не может быть сведено к филологической технике, поскольку оно требует понимания духовного содержания и силы библейского откровения (см. [Leibrecht, 1958]). Гаман подчёркивает, что великие экзегеты не всегда являются великими языковедами, а глубокое знание языка ещё не гарантирует правильного понимания текста. Обращаясь к вздорной мысли Б. Паскаля о возможности дешифровать все языки, он показывает ограниченность и чрезмерную самонадеянность чисто рационалистических представлений о языке и познании. В заключение Гаман замечает, что подлинная мысль нередко оказывается трудной для восприятия, тогда как чрезмерная ясность научных сочинений может создавать лишь иллюзию понимания. Это в полной мере относится к текстам самого Гамана, читать которые на основе одного лишь ratio бесполезно.

Продолжение размышлений о простоте и сложности, потакании вкусам светского общества и, напротив, необходимости воспитывать его вкус мы находим в ироническом эссе «Лакомства в гардеробную одного духовного лица в Оберланде». На этот раз адресат известен – это Себастьян Фридрих Трешо (1733-1804), немецкий теолог, писатель и диакон из города Морунген (в исторической области Оберланд, Пруссия). На момент написания эссе ему исполнилось всего 29 лет, но незадолго до этого Трешо опубликовал книжку под названием Näschereyen in die Visiten-Zimmer am Neujahrs-Tage («Лакомства для гостиных в Новый год») в духе сентиментальной, поверхностной религиозности, которая предназначалась для развлечения светского общества в салонах. Гамана глубоко возмутило то, что Трешо превращает глубокие духовные и теологические вопросы в легкомысленное салонное «угощение» по случаю для скучающей публики. В письме от 7 мая 1762 г., адресованном его другу Иоганну Готтхельфу Линднеру (1729-1776), он презрительно именует Трешо «маленьким франтом фон Лакомкой» (der kleine Geck von Näscher). В своём ядовитом эссе Гаман бесцеремонно вторгается в укромную «гардеробную» Трешо, чтобы сорвать с него маску благочестия.

Гаман полагает, что молодые авторы (как Трешо) и светские читатели, которые гонятся за «модной», «изящной» популярной философией и лёгкими истинами в духе Просвещения, подобны Прародительнице Еве: они кажутся себе «невинными», просто «лакомятся» красивыми умными словечками в салонах, но на деле вкушают всё тот же яд ложного познания. Гаман утверждает, таким образом, что Просвещение совершает то же первородное грехопадение, но на интеллектуальном уровне.

Своему оппоненту он предлагает ознакомиться с французским философским сочинением De la Nature («О природе»), считая его заслуживающим серьёзного внимания, несмотря на спорность отдельных положений. Гаман отмечает, что религия и светская культура не должны быть искусственно противопоставлены друг другу, поскольку обе способны служить познанию истины. Особо отмечает он литературные достоинства книги: зрелый стиль, философскую насыщенность, нравственное содержание и богатство наблюдений. Вместе с тем он не принимает центральную гипотезу произведения без критики и стремится отделить ценные идеи от спорной системы. Так, главной темой первой части упомянутой книги является учение о равновесии добра и зла в природе. Признавая важность самой постановки проблемы, Гаман считает понятие «равновесия» неопределённым и допускающим взаимоисключающие толкования. По его мнению, доказательства автора книги не устраняют внутренних противоречий, а нередко лишь прикрывают их удачной риторикой. Во второй части книги Гаман с неподдельной иронией комментирует происхождение и развитие живой и неживой природы на основе идеи всеобщего размножения и единства органического мира. Но наиболее язвительную критику он посвящает третьей части книги, которая посвящена объяснению понятия «моральный инстинкт» и попытке соединить психологию, физиологию и философию в единую систему. Весь обзор сопровождается, как обычно у Гамана, многочисленными литературными, библейскими и античными параллелями, превращающими рецензию в самостоятельное философское размышление. Гаман постоянно стремится отделить действительно плодотворные идеи от эффектных, но недостаточно обоснованных теоретических конструкций и завершает эссе мыслью о том, что истинная философия требует одновременно интеллектуальной свободы, скромности и уважения к сложности природы, которая всегда богаче любой человеческой системы.

Наиболее известным текстом сборника, вне всякого сомнения, является «Эстетика в ореховой скорлупе» (то есть в кратком изложении). Название эссе является, по всей видимости, отсылкой к сатирическому произведению Кристофа Отто фон Шёнайха Die ganze Ästhetik in einer Nuß (1754; «Вся эстетика в орешке»). В то же время, выражение in nuce восходит к анекдоту, приведённому Плинием Старшим в его Естественной истории, который приписывает Цицерону утверждение о том, что когда-то вся Илиада была написана на пергаменте и помещена в скорлупу ореха. Примечательно и использование термина «рапсодия» («песнь сказителя») в подзаголовке эссе в контексте каббалистической прозы, и это специфическое сочетание призвано, по-видимому, подчеркнуть такие аспекты рассуждений Гамана, как мозаичность знания (подобно древнегреческим рапсодам, соединявшим разные сюжеты из разрозненных частей, каббалистические тексты не имеют последовательно разворачивающегося сюжета, включают диалоги, притчи, пророческие видения и мистические озарения), импровизацию (рапсодии свойственна свобода изложения, а мистик-каббалист пересказывает тайны мироздания, выражая сильные духовные переживания и не придерживаясь строгой логической структуры), смысловую многослойность, словом, всё то, что характерно для стиля Гамана.

«Эстетика» представляет собой философский манифест, в котором поэзия, язык, природа и Священное Писание рассматриваются как единое Божественное откровение. Гаман утверждает, что поэзия является древнейшим и естественным языком человечества, возникшим раньше философии, науки и отвлечённого мышления, тем самым ставя под сомнение примат рационального. Источник всякого познания заключается, по его разумению, не в абстракциях, а в чувственном образе, символе и живом слове. Человек как образ Божий становится главным посредником между Творцом, природой и языком. Язык понимается как непрерывный перевод Божественной реальности в человеческие слова, знаки и образы. Природа и Священное Писание рассматриваются как две книги одного Автора, взаимно дополняющие друг друга и требующие единого способа истолкования. Поэтому Гаман резко критикует рационалистическую философию, которая разрушает живое восприятие природы посредством отвлечённых понятий и искусственных систем. Истинное познание невозможно без чувств, воображения и страстей, поскольку именно они придают мышлению жизненную силу и творческую энергию.

Античная мифология, библейская символика и поэзия образуют единое культурное пространство, отражающее универсальные законы человеческого духа. Современные ему эстетику и филологию он упрекает в отрыве от первоначального языка природы и в чрезмерном увлечении формальными методами исследования. В этой связи Гаман призывает вернуться к первоначальной образности языка, в которой раскрывается единство мышления, искусства и религиозного опыта. Особое внимание уделяется в эссе происхождению стихотворной формы, ритма и рифмы, которые рассматриваются как естественные проявления человеческой речи и чувств. Основная идея произведения состоит в том, что истинная эстетика должна соединять философию, поэзию, филологию и богословие, возвращая человека к целостному восприятию мира как творения Божия.

Единственный текст сборника, целиком написанный на латинском языке, – «Латинское упражнение». В этом фрагменте Гаман с сарказмом вспоминает историю создания своего юношеского laudatio, оформляя его как пародию на титульный лист академической диссертации. В 1751 г. уже упомянутый выше друг Гамана, И. Г. Линднер, тогда ещё совсем молодой ученый, защищал диссертацию в Кёнигсбергском университете Альбертина. Гаман, бывший тогда студентом этого университета, написал для издания диссертации Линднера небольшое шутливое приложение на латыни (в жанре так называемых «сопутствующих стихов»), где пространно рассуждал о филологии, роли сновидений и взаимосвязи реальности и интуиции. Спустя 11 лет в «Крестовых походах» он перепечатывает его, снабдив этим язвительным предисловием.

Он открывает своё похвальное слово объяснением того, почему он согласился поддержать сочинение Линднера, считая дружеский долг важнее собственной репутации (юный Гаман не обладал нужным научным весом для подобного научного труда и мог заслужить репутацию выскочки). Поводом для эссе становится размышление о природе сновидений и о возможности их пророческого значения, и Гаман высоко оценивает книгу Линднера о сне и сновидениях, видя в ней проявление глубокого философского мышления. Он отмечает широкое распространение искусства толкования снов в древности и перечисляет наиболее известных авторов, писавших на эту тему. Вместе с тем он относится к традиционной онейрокритике с большой долей иронии, считая большинство предсказаний плодом остроумия, а не достоверного знания. Однако он полностью не отвергает значение снов, признавая свидетельства Священного Писания и человеческого опыта.

Особый интерес вызывает философская гипотеза о том, что во сне душа может проявлять более высокие способности, чем в состоянии бодрствования. Гаман сопоставляет эту точку зрения с объяснением Линднера, связывающим сон с физиологическим состоянием организма и восстановлением жизненных сил. Он предполагает, что во сне душа не прекращает своей деятельности, хотя человек не осознаёт большинства происходящих в ней процессов. Забытые мысли и образы могут сохранять скрытую связь с последующей сознательной деятельностью человека. Воображение после пробуждения использует эти внутренние впечатления, превращая их в осознаваемые представления. Гаман допускает существование связи человеческой души с духовным миром и возможность влияния ангелов или иных духовных существ на сновидения. Этим он объясняет происхождение некоторых предчувствий, внезапных решений, вдохновения и необъяснимых душевных побуждений. Собственную дружбу с Линднером автор также склонен понимать как проявление особого духовного сродства, существовавшего ещё до их знакомства.

Несколько неожиданным является включение в сборник «Юношеских стихотворений по случаю», но на самом деле четыре стихотворения рисуют портрет Гамана до того, как он стал «Северным волхвом». Здесь он ещё послушный, прилежный сын и студент Кёнигсбергского университета, который аккуратно и изящно рифмует строки по правилам классической немецкой пиитики, чтобы порадовать отца. Однако за этой традиционной формой праздничного поздравления уже просматривается его главное устремление: желание выразить «истинное содержание души» (Inhalt meiner Seele) через живое, чувственное и личное слово, а не через пустые академические штампы. Так, «Поздравление сына…» было написано 19-летним Гаманом в 1749 году в Кёнигсберге как торжественное стихотворение ко дню рождения его отца, Иоганна Кристофа Гамана (1697–1766), который был по профессии врачом-купальщиком и хирургом. Юный Гаман пишет в очень популярном тогда стиле раннего немецкого Просвещения и сентиментализма, воспевая искренность, честность и подлинность чувств своего отца.

«Дружеская песнь» представляет интимную дружескую лирику, написанную Гаманом для кёнигсбергского друга Самуэля Готтхильфа Хеннингса (1725-1787). Произведение, насыщенное сентиментальными образами, воспевает культ дружбы; здесь встреча с единомышленником ценится выше поэтической славы и приносит физическое исцеление. Общение с Хеннингсом становится для Гамана истинной музой, а томительное ожидание встречи с другом – творческим состоянием, и Гаман описывает радость грядущей встречи как целительную силу, способную преобразить меланхолию во вдохновение, а мягкий осенний вечер – во время для философских бесед, восполняющее упущенные радости лета.

Наконец, «На двадцать второе число» – торжественный поздравительный стих, написанный 21-летним Гаманом, посвящен дню рождения его отца. Гаман использует мотивы анакреонтической поэзии, призывая сменить будничные заботы на праздничное веселье. Поздравление объединяет темы семейного тепла, любви к родителям и глубокие философско-теологические размышления о земном и божественном отцовстве. Гаман, выступая в роли старшего сына, искусно переплетает античные образы с христианскими ценностями, фокусируясь на божественном Промысле.

Дискуссия (Discussion)

Эти стихотворения интересны тем, что при всей своей внешней простоте они представляют собой не столько семейную и дружескую лирику, сколько раннюю философско-богословскую программу Гамана. Многие мотивы, которые позднее разовьются в «Эстетике», «Сократических достопримечательностях» и письмах, здесь уже присутствуют в скрытом виде:

• семейная лирика как прообраз богословия: на первый взгляд перед нами стихи о сыновней любви, однако образ земного отца постоянно проецируется на Бога-Отца, а семейная жизнь становится моделью отношений человека с Творцом; поэтому день рождения отца превращается в почти литургическое событие;
• поэзия как молитва: Во всех стихотворениях поэзия почти никогда не рассматривается Гаманом как искусство ради искусства, она характеризуется как благословение, благодарность, фимиам, жертва, а поэт выступает в роли священнодействующего, он – первый толкователь языка Бога;
• скрытая эстетическая программа: Почти в каждом стихотворении присутствует противопоставление искусства и сердца, и позднее Гаман будет постоянно утверждать, что настоящее искусство рождается не из техники, а из чувства;
• поэт как музыкант: в юношеских стихотворениях Гаман выражает свои впечатления посредством музыкальных образов (лютня; струны; аккорды; гармония; шелест; пульс). Музыка оказывается не украшением текста, а моделью мира;
• биография превращается в символ: мать становится образом утраченного рая, вся человеческая жизнь мыслится как воспоминание о первоначальной любви;
• дружба как мистическое единство: во втором стихотворении дружба описывается почти религиозным языком, и это значительно сильнее и более значимо, чем дружеская сентиментальность XVIII века. Дружба становится аналогом благодати, она буквально оживляет кровь, практически воскрешая к жизни;
• кровь как духовная энергия: Во всех поэтических текстах постоянно звучат кровь, сердце, грудь, пульс, жизнь. Если для рационалистов XVIII века подобная физиология носила лишь метафорический характер, то у Гамана она почти сакральна. Жизнь души переживается телесно, что позволяет отрицать разделение духа и тела;
• вино как евхаристический символ: это не анакреонтическая поэзия в собственном смысле, так как рядом с упоминанием вина находятся любовь, благословение, Провидение, что превращает вино в скрытый образ Евхаристии;
• Провидение важнее судьбы: в текстах молодого поэта отсутствует античный рок, а его место занимает Провидение, история управляется не судьбой, а личным Богом;
• истинная поэзия рождается не из искусства, а из любви: Любовь к отцу, к другу, к семье, к Богу представляют собой не четыре разные темы, а четыре проявления одной реальности. Именно поэтому в этих ранних стихотворениях почти отсутствует обычная для поэзии XVIII века автономная эстетика, и красота никогда не существует сама по себе, она всегда связана с нравственным чувством, благодарностью, дружбой, благочестием и Провидением. Именно это внутреннее единство составляет наиболее глубокий смысл данных стихотворений и позволяет рассматривать их как своеобразный пролог ко всей последующей философии языка и эстетике Гамана.

Не менее важен для понимания того, как складывалось мировоззрение Гамана, его «Памятник» – один из самых трогательных, личных и эмоционально заряженных текстов во всем наследии Гамана. Это «Памятник» (Denkmal), который он воздвиг в память о своей матери, Марии Магдалине Гаман (урожденной Нуппенау), скончавшейся после тяжелой болезни в Кёнигсберге 15 июля 1756 г. Текст написан на следующий день после её смерти (в Heumonat – старинное немецкое название июля). Это плач блудного сына, созданный за два года до его лондонского религиозного перелома, но уже предвосхищающий всю глубину его будущей философии. Этот текст значительно отличается от предыдущих писем и стихотворений. Если ранние произведения Гамана посвящены дружбе, поэзии и эстетике, то здесь мы имеем дело с глубоко личной медитацией, написанной после смерти матери. За внешней формой надгробного размышления скрывается целая система философских и богословских идей, многие из которых впоследствии станут центральными в его зрелом творчестве.

Наиболее глубокий смысл текста заключается в том, что мать и здесь перестаёт быть только биографической фигурой. Она становится первым посредником между человеком и Богом, соработницей Провидения, она продолжает творческое действие Бога. Очень необычны слова «Будьте благословенны... останки моей матери». Для рационалиста XVIII века мёртвое тело – лишь материя, но у Гамана оно приобретает почти сакраментальное значение. Особенно поразительна его фраза «у гроба которого я сегодня хочу собороваться». Смерть матери становится личной литургией сына.

Первый образ текста кажется случайным: сын спасается на останках отца во время кораблекрушения. Однако дальше становится ясно: вся жизнь – кораблекрушение. Кроме того, это почти прямая аллюзия на спасение апостола Павла (Деян. 27).

В размышлениях Гамана практически исчезает самостоятельная ценность земной жизни. Она определяется исключительно через вечность («эта Земля не есть моё наследие»). Всё существование приобретает характер пути, паломничества, исхода. Смерть становится наставником, что напоминает средневековую традицию memento mori, однако у Гамана смерть не просто возвещает о конце бытия, она учит правильно жить.

Центральным для «Памятника» становится чувство благодарности, которое распространяется на всё: жизнь; мать; тело; время; смерть; Провидение. Гаман сотворяет своего рода философию благодарности. Провидение приобретает при этом особую весомость, практически каждое событие получает смысл, благодаря ему. Даже смерть матери – не случайность, а завершение Божественного замысла. Более того, вся история становится биографией Бога, а Христос мыслится как центр всей онтологии. Текст постепенно восходит от матери к смерти, затем к Провидению и, наконец, к Христу. И, хотя Страшный Суд ещё впереди, но уже слышен звук шагов Господа, вечность вторгается во время.

Память превращается в нравственный долг. Память о матери должна изменить жизнь сына, и память становится этикой. Смерть не разрушает связь человека с теми, кого он любит; она лишь переводит эту связь из природного порядка в духовный. Именно поэтому мать постепенно перестаёт быть только матерью. Она становится: свидетельницей Провидения, образом Церкви, наставницей благочестия, первым проводником к вечности. Через её смерть Гаман впервые по-настоящему осознаёт то, что позже станет основой всей его философии языка, истории и религии: каждое событие человеческой жизни является знаком, требующим духовного истолкования. Смерть матери оказывается не только личной трагедией, но и откровением о назначении человека, о смысле истории и о конечной цели существования. Именно поэтому весь текст можно рассматривать как первую зрелую медитацию Гамана о Провидении, в которой биографическое событие превращается в богословский символ универсального значения.

Результаты (Results)

Сборник «Крестовые походы филолога» завершает «Небольшой опыт по составлению указателя для единственной буквы Р». Это и эпилог, и прощальная насмешка Гамана над рационализмом и всяческими попытками проникнуть в смысл его книги при помощи поверхностной рациональности.

Вместо обычного предметного алфавитного указателя, в конце книги Гаман устраивает очередную концептуальную мистификацию. Он собирает термины, понятия и имена, которые начинаются исключительно на немецкую букву «P» (Philolog, Prophet, Poesie, Paulus, Plato и пр.). Формально это алфавитный указатель, но по существу – автопортрет, литературная мистификация и философский манифест одновременно. Он напоминает одновременно словарь, сатиру, исповедь и своеобразное послесловие ко всему написанному ранее. Здесь почти каждая строка имеет второй и третий смысл.

Этот краткий указатель выступает в финале сборника как пародия на рационалистическую филологию. Гаман смеётся над просветительской верой в возможность организовать знание посредством каталогов, таблиц и классификаций. Особенно, если дело касается буквы, с которой начинаются основные понятия «Крестовых походов». Филолог становится главным героем указателя, но Гаман, относя себя к этой категории, не говорит о себе в первом лице, а приписывает отрывочные, броские характеристики, уводящие в совершенно неверном направлении интерпретацию его размышлений, типичному «щёголю», рационально мыслящему, но неспособному на глубинные интерпретации текста «судье искусства».

Можно было бы каждому определению в этом разделе придать собственную интерпретацию, но таковая вряд ли может претендовать на объективность. Но, возможно, именно с этой рациональной объективностью и боролся Гаман, призывая вручить лопату своей Музе, дабы она отбросила всё то, что не имеет отношения к интуиции, вере и чувственной составляющей человеческой души? Что имел в виду Гаман, «предпочитая своих сиделок-надзирательниц Аристархам»? Возможно, на поверхности – признание в том, что скверно учился, а в глубинах текста – возвышение живого слова над мёртвыми академическими фразами. Иронически уверяя, что не понимает ни по-арабски, ни по-древнееврейски, Гаман, вероятно, постулирует, что истина не зависит от эрудиции. Замечая, что в его библиотеке сплошь дефектные книги, Гаман, по всей видимости, рисует философскую метафору, что совершенных книг не существует и что человеческое знание всегда неполно. Когда филолог говорит с останками матери и с Архангелом, он, наверное, соединяет земное и небесное, веря в то, что поэзия способна разговаривать с обоими мирами одновременно. Наконец, прибегая к своему излюбленному макароническому стилю, Гаман делает программное признание: смешение цитат на латыни и древнегреческом, фрагментов, стихотворных строк, мест из Священного Писания, немецких разговорных выражений – отражение самой природы языка, в котором нет ничего рационального.

Самым необычным может показаться упоминание в качестве пророков Ирода и Каиафы. На первый взгляд Гаман допускает ошибку, но в христианском понимании именно Каиафа невольно пророчествует (Ин. 11:49–52), так что даже враги Бога оказываются орудиями Промысла.

Заключение (Conclusion)

Последняя строка книги Гамана – Cetera desunt («Прочее отсутствует») – не означает отсутствие пригодного либо показательного материала. Это сознательное завершение текста, так как ни один указатель не может охватить живую мысль, тем более отражённую в философском дискурсе Гамана. Под видом скромного библиографического указателя он даёт читателю тайный ключ к своему труду, который представляет собой сеть взаимосвязанных символов, где каждое эссе служит ключом к другому. Поэтому своей последней фразой он утверждает фундаментальный принцип герменевтики: ни один текст не может быть завершён, ибо окончательный смысл принадлежит не его автору, а тому Логосу, который глаголет посредством человеческого языка. Указатель остаётся незавершённым, как остаётся открытым и бесконечным сам процесс понимания.

В итоге перед нами оказывается мыслитель, строящий собственную герменевтику культуры, где филология, поэзия, богословие, история, биография и перевод образуют единую систему (см. [Smith 1960]). Гамана точнее было бы назвать в этой связи философом символического опыта, предшественником блистательного Э. Кассирера.Язык у него – лишь один из способов, которыми Бог говорит с человеком. Наряду с языком такими же «текстами» оказываются природа, история, дружба, семейная жизнь, смерть, память и даже повседневные события. В этом смысле всё существование становится предметом интерпретации. Публикация перевода бессмертного труда Гамана – тоже лишь первый шаг на нашем долгом пути к интерпретации криптограмм «Северного Волхва».

Иоганн Георг Гаман. КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ ФИЛОЛОГА (1762)¹

Трилистник эллинистических писем

«Но писал вам, братия, с некоторою смелостью…»
(Послание Павла к Римлянам 15:15)

«Ныне ж, когда я стремлюсь последней намеченной цели

Бега достичь, укажи мне путь, хитроумная Муза,

Ты, Каллиопа, отрада людей и бессмертных услада!»²

(Лукреций, О природе вещей, книга VI)

Первое письмо.
– – 1759.

Ваше высокоблагородие!

За любезное предоставление рукописи приношу Вашему высокоблагородию мою самую искреннюю благодарность. Благодаря этому я был побуждён к тому, чтобы перечитать Observationes sacrae³, ибо теперь надеюсь извлечь из них больше пользы, чем тогда, когда впервые пробежал их глазами в Курляндии.

Небольшое недомогание не позволяет мне ныне продолжить чтение моего Гомера; и Ваше полемическое сочинение дало мне повод к разного рода мыслям, которые я хочу уловить пером, чтобы время, проводимое в постели, не показалось мне слишком долгим. – Вы с полным основанием отсылаете читателя в заглавии книги к точному значению слова observationes; но я не понимаю, почему подобные размышления называются именно sacrae, а не profanae (светские), criticae (критические) и т. д., ведь они представляют собой лишь своего рода обед вскладчину светских писателей; потому спрашиваю вслед за пророком Аггеем (2: 13): если кто понесёт святое мясо в полах своей одежды и коснётся им хлеба, овощей, вина, масла или какой-либо пищи, станет ли она святой? – Священники ответствовали: нет!

Спор о языке и стиле Нового Завета мне не совсем чужд; потому я сомневаюсь, что одна только грамматика способна устранить противоречия во мнениях. Нужно знать не только, что такое хороший греческий язык, как утверждает рецензент, но и что такое язык вообще; не только, что такое красноречие классического писателя, но и что такое стиль вообще. Оба эти предмета мало освещены в философском ключе. Однако именно недостаток принципов чаще всего является причиной академических препирательств. Здесь действительно требуется высшая философия, отсутствие которой у автора Observationum sacrarum сочли весьма похвальным позорным пятном⁴. Но так как мне не дано выразить это весьма высокопарно, то я изложу свои соображения простым человеческим языком.

Мне кажется весьма удобным допустить, что книги Нового Завета написаны по-еврейски, по-гречески и по-римски, как была сделана и надпись на кресте (Ин. 19: 20). Если верно, что они были составлены в Иудее, под властью римлян, людьми, кои не были образованными представителями своего времени, то характер их стиля является самым подлинным доказательством авторства, места и времени создания этих книг. В противном случае критика имела бы несравненно больше оснований сомневаться в их достоверности.

Поскольку эти книги написаны не для греков (1 Кор. 1, 22: 23), а учёные, спорящие о чистоте их языка, сами не являются урождёнными греками, но, подобно Клавдию Лисию, хилиарху, вынуждены признать касательно своего гражданского права быть критиком древнегреческого языка, что приобрели его, прилагая большие усилия («Я за большие деньги приобрел это гражданство» Деян. 22: 28), тогда как Святой Павел в ответ на эти слова мог бы сослаться на свои давно изношенные детские башмаки; поскольку далее никакой язык нельзя постигнуть только по книгам, а язык автора соотносится с разговорной речью как мёртвый с живой – всё это достаточные признаки того, что во всех подобных исследованиях больше заблуждения, чем истины.

Святой Матфей, мытарь, и Ксенофонт –. Кто станет ожидать от Иоахима Ланге стиля фон Мосгейма⁵? И всё же есть проповедники, которым, несмотря на их сан, позволено писать, как педагогам, и они не делают исключения из своих же правил для собственного стиля⁶.

Каждый образ мышления, ставший хоть немного модным, каждое едва заметное изменение страстей окрашивают выражение наших понятий. Путь христиан (который во все времена бранили как сектантский) должен был, следовательно, обрести новый язык и сакральный стиль в качестве своих отличительных признаков. Какую бы общину христиан вы ни посетили, язык в священном месте выдаст их отечество и генеалогию: они суть языческие ветви, привитые вопреки природе к иудейскому стволу. Чем назидательнее будет проповедник, тем громче будет звучать в наших ушах его галилейский шибболет. Чем больше огня – тем больше того канарского шипучего, над которым насмехаются исмаилиты (дети нашей церкви по плоти, но не по духу) (как сказано: «Они насмешливо говорили: «Вы пьяницы»); тем больше той росы утренней, в лоне которой восходит солнце праведности со спасением под крыльями его. – Короче говоря, восточное в нашем проповедническом стиле возвращает нас к колыбели нашего рода и нашей религии; и не следует возмущаться эстетическим вкусом некоторых христианских ораторов, «если уши» (как выразился один из современных латинистов, обладающий испанским шармом⁷) «раздражают постоянные тавтологии, приятные Востоку и неприятные Европе, так что более рассудительные негодуют, а остальные дремлют».

Единство Божественного откровения предполагает, что дух Божий, обретающий своё выражение посредством человеческого письма святых, вдохновлённых им, столь же унижается и лишается своего величия, сколь и Сын Божий, принявший образ раба, и сколь всё сотворение мира есть дело высшего смирения. Восхищаться одной лишь мудростью Господа, судя о ней по чудесам природы, возможно, – такое же оскорбление, что и хамство черни, судящей о ценности разумного человека по его одежде.

Если же божественный стиль избирает глупое – поверхностное – неблагородное, чтобы посрамить силу и изобретательность всех светских писателей, то нужны просвещённые, вдохновлённые, ревностные глаза друга, доверенного, любящего, чтобы распознать под этим камуфляжем лучи небесной славы. «Диалект Божий – солецизм», – заявил один известный толкователь Святого Писания⁸. И здесь справедливо изречение: «Глас народа – глас Божий». Император говорит «схизмо», но земные боги редко озабочены людскими грамматическими ошибками. Возвышенность стиля Цезаря – в его небрежности.

Мы носим это сокровище божественных документов, по словам Святого Павла, «в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам»⁹; и стиль курии Царствия Небесного остаётся, пожалуй, особенно в сравнении с азиатскими дворами, самым кротким и самым смиренным. Внешний вид буквы более подобен необъезженному детёнышу выносливой ослицы, нежели гордым жеребцам, сломавшим шеи ради Фаэтона; – «и не знает имён коней»¹⁰.

Газетный и эпистолярный стили относятся, согласно всем риторикам, к низкому роду речи, для которого в греческом языке сохранилось мало аналогий. В этом духе и должно судить о стиле книг Нового Завета, и в этом отношении они в известном смысле оригинальны.

Деяния апостолов и Апокалипсис суть исторические сочинения в собственном смысле слова. О стиле, в котором следует излагать будущие события, мы не знаем почти ничего изопериметрического, кроме разве фрагментов дельфийских и сивиллиных изречений.

Поскольку слова и обычаи являются знаками, то их история и философия друг другу изоморфны и тесно связаны. Вопрос: заимствовали ли язычники свои религиозные обряды у иудеев, или иудеи освятили для своего Бога похищенные ими суеверные обычаи? Этот вопрос следует анализировать по тем же принципам, что и родословную выражений, общих у различных языков. Фотий¹¹ объясняет рыцарство Святого Павла – умение пленять всё и обращать в послушание Христу – тем, что он прибегал даже к языческим оборотам речи и фразам¹².

Французский язык в наше время столь же распространён, как был некогда греческий. Но как же могло случиться, что он в Лондоне и Берлине вырождается так же, как греческий, который, по-видимому, исковеркали в Иудее и особенно в Галилее. Намерение, время, место пребывания автора определяют его выражения. Двор, школа, торговля и дело, закрытые гильдии, группировки и секты имеют свои собственные лексиконы.

Миграции живых языков проливают нам достаточно света на свойства, которые разделяют с ними мёртвые языки, и на изменчивую схему всех языков вообще. Я часто встречал слово Salamalec в новейших французских литературных произведениях, не понимая его, пока случайно не прочитал в путевых заметках Арвьё¹³, что оно означает восточный поклон или падение ниц.

Сейчас я читаю историю Османской империи князя Дмитрия Кантемира¹⁴ и вчера нашёл сведения о шейхе Мисри эфенди, жившем в Бурсе при Ахмеде II и Мустафе II. Свежие воспоминания о них и удовольствие, полученное от знакомства с ними, побуждают меня закончить письмо упоминанием этого необычного человека, который, как говорят, был остроумным поэтом и тайным христианином. Муфтий не решился высказать суждение о его песнях, заявив: «Их значение и смысл неведомы никому, кроме Аллаха и Мисри». – Этот Муфтий велел также собрать его стихи, чтобы он смог изучить их. Он прочёл их – бросил их в огонь – и вынес такую фетву: «Кто говорит и верит, как Мисри эфенди, тот должен быть сожжён – кроме самого Мисри эфенди; ибо о тех, кто преисполнен вдохновения, фетву выносить нельзя»¹⁵.

Как Вам нравится этот муфтий, ваше высокоблагородие? Не посрамляет ли он многих римских пап и рецензентов? – Думайте всё, что угодно, по поводу этой безбожной писанины – только не выносите фетву Вашему и пр., и пр.…

Второе письмо.
1 марта 1760 г.

Ваше высокоблагородие!

Мне не жаль, что я последовал указанию Квинтилиана относительно Еврипида¹⁶. Это издание для меня вполне годится: оно менее затрудняет чтение и облегчает мой мысленный перевод. Поскольку я ищу лишь дух древних и мне важнее гений греческого языка, нежели его грамматика, то меня не касаются те менторские гримасы, которыми Гесснер и Эрнести¹⁷ портят своим слушателям впечатление от этих версий¹⁸. Я буду вполне доволен, если только освою свой греческий примерно так же, как передавшие Вам это письмо – свой родной язык – для телесного пропитания и удовлетворения нужды – скорее благодаря influxum physicum (физическому воздействию) моих нянек-надзирательниц, чем посредством harmoniam praestabilitam (заведомо установленной гармонии) учёных Аристархов.

Поскольку Вы, ваше высокоблагородие, являетесь величайшим покровителем моих занятий древнегреческим, и я ожидаю от Вашей благосклонности ещё большей помощи для моих будущих занятий на досуге, я считаю не своим долгом, а в качестве итогов своего досуга представить Вам отчёт о своих трудах, сообщая Вам кое-что об одном замысле, относительно которого никто лучше Вас не сможет наставить и поправить меня. Моё время ограничено – мои силы более рассчитаны на досуг, чем на дела. Поскольку к тому же я должен обходиться со своими склонностями, как Александр со своим пугливым Буцефалом, я не могу достаточно легкомысленно и быстро освоить столь устаревший язык, каковым древнегреческий стал отчасти даже среди учёных, и должен пользоваться всеми преимуществами, которые делают мой подённый труд лёгким и, вместе с тем, прибыльным – проводить одни лишь диагонали – действовать, исходя из противоположных или связанных друг с другом принципов, и превратить кратчайшую линию в путь к моей цели.

Вы знаете, ваше высокоблагородие, что я начал с Гомера, Пиндара и поэтов Греции. Относительно тех, кого мне ещё остаётся прочесть, я не хочу себя строго ограничивать, но уточню их перечень со временем и в зависимости от обстоятельств.

Затем я намерен перейти к философам, среди которых лишь трое будут предметом моего внимания: Гиппократ – Аристотель – Платон. Их сочинения демонстрируют нам круг наук, где гипотезы, системы и наблюдения являются альфой и омегой. Платона и Аристотеля, по моему мнению, следует читать в сопоставлении как образцы эклектической и энциклической философии. Здесь – те Сцилла и Харибда, которых нужно обогнуть так же умело, как этому научили Одиссея. Говорят, Лейбниц был недостаточно систематичен, а Вольф¹⁹ – недостаточно эклектичен; однако проверка слишком часто опрокидывает суждения, основанные на внешних впечатлениях. Аристотель – образец в рисовании, Платон – в создании колорита. «Соседствуя с Солнцем, держит в уме подобный Меркурию Лейбниц семь мыслей сразу» – написано в «Сне на смертном ложе»²⁰. Сочинения Вольфа переполнены одними лишь экзергазиями и тавтологиями – больше, чем наши литании, – и «уши раздражают постоянные повторения, приятные Востоку и неприятные Европе, так что более разумные негодуют, а прочие дремлют», как столь же основательно, сколь и проницательно отмечает учёный издатель Лоута в предисловии к первой части лекций о священной иудейской поэзии²¹. – Однако Аристотель и Платон заслуживают того, чтобы каждого изучали по отдельности, поскольку в сочинениях первого, как я предполагаю, содержатся обломки греческой мудрости, а в сочинениях Платона – военная добыча египетской и пифагорейской мудрости²²; следовательно, оба источника богаче, чем труды Лаэрция и Плутарха.

После философов очередь должна дойти до историков. Требуются почти что проницательность и способность предвидения, чтобы читать прошлое как будущее. Как в школах начинают изучать Новый Завет с евангелиста Иоанна, так и историки считаются самыми лёгкими писателями. Но можно ли познать прошлое, если не понимаешь настоящего? – И кто возьмёт в толк настоящее, не зная будущего? Будущее определяет настоящее, а настоящее – прошлое, как намерение определяет свойства и способ употребления средств. – Мы, однако, уже привыкли к своего рода гистерон-протерону в нашем мышлении, которое мы, не замечая того, ежеминутно переворачиваем нашими действиями, подобно картинам в глазах²³. – Поэзия помогает нам понять настоящее синтетическим образом, а философия – аналитическим. В связи с историей мне вспоминается один учёный, который ежедневно читает по одной странице Большого этимологического словаря²⁴ и запоминает из него три-четыре слова, чтобы слыть лучшим учёным-историком в своей округе; однако, чем менее учился сам, тем ловчее учить других. –

Я скорее счёл бы ключом к «познанию самого себя» анатомию, чем стал бы искать среди наших исторических скелетов искусство жить и править, как мне это пытались внушать в юности. Область истории всегда казалась мне по этой причине тем широким полем, которое было полно костей – и вот, посмотри! Они совершенно иссохли. Никто, кроме пророка, не может предсказать по этим костям, что на них нарастут жилы и плоть и что кожа покроет их. – Ещё нет в них дыхания – пока пророк не воззовёт к ветру и слово Господне не произнесёт ветру. – Не думаете ли Вы, Ваше высокоблагородие, что меня могут радовать те шаги, которые я собираюсь предпринять, читая греческих историков, и что поэты и философы послужат мне преамбулой? –

Кому история (в силу её имени) даёт научное знание, философия – познание, поэзия – вкус, тот не только станет сам красноречивым, но и окажется довольно достойным древних ораторов. Они брали за основу обстоятельства, создавали цепь умозаключений, которые пробуждали в их слушателях решимость и страсть.

Ораторы превратились в болтунов; знатоки истории – в полигисторов; философы – в софистов; поэты – в остроумцев. Здесь для меня началась бы высшая школа Греции со всеми её четырьмя факультетами; одним лишь мечтанием стали бы тогда мои штудии – от гостеприимного Афинея до петушиного крика Лонгина «о возвышенном».

Взгляните, Ваше высокоблагородие, на мой длинный путь! – Вы, возможно, напомните мне слова одного малого поэта²⁵, чьи «беседы рыболовов» Вы читали: «Иди, упругой рукой толкни шар, / заблудший, но победоносный, к его желанной цели!».

Но весь этот план подобен пёстрой Ириде²⁶, он дитя Солнца и туманов, простирается от одного края моего горизонта до другого – услада глаз, для обладания которой мне не понадобятся ноги – возможно, столь же кратковременная, как тот куст клещевины, сын ночи, тень которого была столь благотворна для Ионы. –

Великий вопрос может сбить меня с пути – столь же важный для меня, сколь для мастера на все руки (M.A.²⁷) – догмат о лучшем мире, или для мальтийца среднего рода²⁸ – естественное и международное право. – Этот вопрос тесно связан с основанием всех изящных искусств. Без понимания его легче всего доказать правильность утвердительного или отрицательного ответа на него. Дело в том, что одни утверждают, что древности учат глупых мудрости. Другие, напротив, стремятся доказать, что природа даёт больше мудрости, чем древние. Кого читать и кому подражать? Где толкование, открывающее понимание того и другого? Возможно, древние соотносятся с природой так же, как схолиасты со своим автором. Кто изучает древних, не зная природы, тот читает примечания без текста, – и, изучив небольшой фрагмент издания Петрония в формате большого кварто, становится по меньшей мере кандидатом наук, который, быть может, едва ли хоть на волос лучше представляет себе, кто был arbiter elegantiarum («арбитром изящества») при римском императоре²⁹. Кто не ослеплён предубеждением, от тех и Гомера не скроют никакие покровы. Кто никогда не видел ясного дня, тому ни Дидим, ни Евстафий³⁰ никакими чудесами не помогут. Нам либо не хватает принципов для чтения древних, либо с нами при этом чтении происходит то же, что с нашим земляком, учившим общину петь: «Из плоти дух не возникнет, чего чаще всего требует закон³¹ [аналогии – И. Г. Г.]». Гнев лишает меня рассудительности, сударь, когда я думаю о том, как приходит в запустение столь благородный дар Божий, как науки, – расчленяется сильными умами в кофейнях, попирается ногами³² ленивых монахов на университетских месcах – и как это возможно, что молодые люди могут влюбиться в старую фею – учёность – беззубую и лысую – либо в лучшем случае со вставными зубами и накладными волосами. «Смертным опыт служит испытанием».

Я возвращаюсь к своему Еврипиду, от чтения которого ожидаю много пользы; но ещё большего удовольствия – от Софокла, чей Аякс мне известен понаслышке. Поскольку в нём персонаж Одиссея изображён в духе отца-Гомера, и он же играет свою роль в Гекубе Еврипида, сопоставление того, как оба поэта изображают эту главную фигуру мифологии, позволило мне пролить свет на их образ мышления³³. Еврипид, кажется, снизошёл до вкуса партера, льстит господствующим предрассудкам толпы при описании своих персонажей и их моральных устоев; кроме того, он слишком часто впадает в декламацию. На всех этих достоинствах, вероятно, и основано благосклонное мнение Квинтилиана, рекомендовавшего его занимающим общественные должности и тем, кто имеет дело с народными массами. Будучи преподавателем красноречия, он имел ещё больше оснований хвалить этого поэта. Один только Аякс, однако, убеждает меня в том, что Софокл постиг природу человека, поэзии и особенно драматического искусства в более философском отношении.

Как Сервантес желал отвратить испанцев от романического своим Дон Кихотом, так полагают, что Гомер хотел открыть своим соотечественникам в Одиссее новый путь к славе и противопоставить мудрость заслугам, основанным на физических достоинствах. Софокл, по-видимому, осознал это намерение и постоянно помнил о нём. Образ Одиссея у него благороден, священен, таинственен – потому ненавистен и непонятен древнегреческой черни, которая склонна вслед за Еврипидом заклеймить этого мудрого мужа как обманщика и мечтателя. Но я опасаюсь, что читатель моего дифирамбического письма, как говорит хитроумный Флакк: «– погибнет при чтении».

От нелюбви к печатному я мщу белой бумаге, не думая о том, может ли читатель впустую потратить столько же свободного времени на это письмо, что и нижеподписавшийся. Препоручаю себя, Ваше высокоблагородие, Вашей благосклонной снисходительности, Ваш и проч.

Третье письмо.
25 февраля 1760 г.

Ваше высокоблагородие!

Вашему высокоблагородию возвращаю с живейшей признательностью присланное Суждение о средствах, которыми пользуются для понимания вымершего древнееврейского языка³⁴. Этот небольшой томик в восьмую долю, быть может, объёмнее, чем кварты Схультенса³⁵ о древнееврейском языке.

Я однажды позволил себе высказать Вам суждение вкуса о сочинениях господина Михаэлиса. В настоящем сочинении особенно проявляются его сильные и слабые стороны. Поскольку он иногда ссылается на дезабилье своих часов чтения, автор умеет и в этом выставить себя в выгодном свете³⁶; а эпизоды его будущего авторства весьма изящны, чтобы поддерживать благоговение и веру в его слушателях.

В Германии мало писателей, которые сделали столь много и ещё многое способны совершить, чьи труды можно принимать с благодарностью и чьих обещаний или их исполнения следует ожидать с нетерпением, – таких, как господин Михаэлис. Его обширные и глубокие познания редки; то же можно сказать и о даре их применения. Приятность и основательность! – которые я хотел бы назвать популярными и убедительными, чтобы отличить их от философских, ибо они более сообразуются с каноном моды или большого мира истовых читателей, чем с истинной и внутренней природой предметов.

При всех заслугах этого автора я нахожу некое πρῶτον ψεῦδος (изначальное заблуждение) в его самых ранних и новейших сочинениях, которые мне довелось читать, и оное в его оценке ошибок³⁷ в изучении древнееврейского языка бросилось мне в глаза сильнее, чем прежде. Оно столь тесно связано со всем его образом мышления, что мне столь же трудно указать на него пальцем, как когда-то на поле Изреельском нельзя было сказать: «Это Иезавель³⁸!» – Платоническая³⁹ мысль моего соседа (который, как Вы знаете, не пренебрегает разогретой капустой)⁴⁰ кажется мне не лишённой основания: сильнейшие истины, как и сильнейшие заблуждения, сходны с монадами.

Читатель, ненавидящий истину, может в этом суждении о средствах древнееврейского языка найти многое для своего успокоения и использовать их как точильный камень для своего неправедного оружия. Читатель, ищущий истину, может впасть в тревогу и ипохондрию. Тот же, кто любит истину и обладает ею, сможет читать этого автора с наибольшей пользой и рассудительностью.

Мне было весьма приятно, что проект моих летних занятий совпадает с указаниями столь великого наставника⁴¹. Если Бог даст мне годы для его осуществления, я, возможно, со временем достигну основательного понимания самих предметов.

Хотя я не знаю ни древнееврейского, ни арабского⁴², доказательства автора не являются для меня сплошь китайской грамотой, и я предполагаю, что у Вас, ваше высокоблагородие, столько же терпения, сколько у того старого генерала, который смог выслушать софиста, разглагольствующего о военном деле⁴³.

Поскольку я потратил лишь своё свободное время на просмотр этой книги, я не могу привести строгие формальные доказательства того, что сопоставление арабских диалектов, при всех предосторожностях, – столь же ненадёжное и обманчивое средство, сколь и те методы, неверное использование которых автор вскрыл столь основательно; так что достаточно лишь собрать его собственные замечания и правильно их расположить, чтобы возразить ему самому. – Следовательно, учитель, всегда действует наверняка, если не наделяет своих учеников чрезмерной мудростью; и в случае необходимости можно разработать для себя убедительную теорию об обязанности людей говорить правду, но исполнение этой обязанности не есть филологический дар.

Искусство обороняться делает наибольшую честь автору этого труда. Но что пользы от самой неприступной крепости, если внутри неё терпят голод и, то мысленно совершают паломничество в Рим⁴⁴, чтобы собирать рукописи, то вынуждены унижаться, ощипывая ради пропитания те голые перья, коими пишутся шедевры? Всё христианство, а не какая-то академия, и менее всего Кириаф-Сефер⁴⁵, может истолковать интерес учёного к арабскому языку как еретичество; но не следует перенимать нравы народа, язык которого любишь, и прикрывать мелкие государственные хитрости золотой фольгой языка либо пускать молодёжи и меценатам пыль в глаза, будто умеешь фехтовать, лишь потому, что знаешь, как парировать и наносить удары, как держать шпагу в руках и держаться самому.

Обрывки, которые приводит автор о происхождении языков, и его деление слов на поэтические и произвольные кажутся мне не более определёнными, чем идеи иероглифической системы⁴⁶. Посредствующее понятие между salben «мазать» и messen «мерить», decken «покрывать» и machen «делать» и т. д. почти столь же хорошо придумано, сколь рассуждения Гуссе, выпадающие из контекста⁴⁷.

Необходимы более подробное исследование и объяснение этого диалекта⁴⁸, поскольку это – энтелехия всего сочинения. Сей судья искусства, однако, кажется, не может представить себе восточный диалект без арабского языка так же, как больной философ – душу без мысли о положении своего тела.

Судя по этой оценке, древнееврейский язык подобен апокалиптическому зверю, который существовал, и нет его, и всё же он есть. Судя по названию, вымерший – это раненый, смертельно раненый, остающийся таковым вплоть до той эпохи, когда вновь запоют: «Золото из Аравии, / Ладан и мирру из Савы / Привезла в церковь / Ослиная добродетель».

Можно ли ожидать от новейшего метода оживления вымершего древнееврейского языка чего-то большего, чем от замысла того странствующего рыцаря, который хотел собрать воедино рассеянные части народа, – покажет время.

Если же учение о древнееврейском языке постигнет судьба той женщины из Евангелия, которая выходила замуж за семерых братьев, но так и не родила наследника, то такое приключение дало бы в руки саддукеев нашего времени новую притчу против нашей религии. Но, невзирая на все искусственные приёмы, можно сказать и здесь: вы не знаете Писания и силы Божией, ни их вдохновения, ни толкования, которое не зависит от философских оснований.

Происхождение древнееврейского диалекта может быть таким же мёртвым, как утроба Сарры; самые чудотворные исследователи языка порой оказываются самыми бессильными экзегетами; самые строгие законодатели – разрушителями своих же скрижалей или слепыми на один глаз по вине своих детей.

У Паскаля⁴⁹ я нашёл одну мысль о языках и удивляюсь, что её ещё никто не обсуждал. Он считает возможным расшифровать все языки, поскольку они соотносятся друг с другом как скрытые письмена. То, что обученный математике ум мог прийти к столь явно ложному заключению, легко понять, если не превращать слабость человеческого познания в банальность или убежище для своих софизмов. Из его тезиса, если я его правильно запомнил и понял, следует прямо противоположное.

P.S. Я перечитываю написанное и вижу, что довёл степень своей откровенности до дерзости. Сейчас так слабо мыслят или так прилично говорят, что приходится оскорблять, желая говорить правду или услышать её.

Ясность некоторых книг часто является обманом и недостатком и подвержена множеству злоупотреблений. Вольнó писать тем, кто признаёт лишь механизм наук, им не нужно заботиться о читателях. Какой-нибудь Шталь⁵⁰ всегда останется тёмным автором, потому что он знает природу и постоянно наталкивается на места, столь же трудные для перевода, как оригинальные красоты в устах тысячелетнего или гетерокосмического поэта: «Встанем: для тех, кто поёт, неполезен сумрак вечерний, / Где можжевельник вдвойне; плодам он не менее вреден. / Козоньки, к дому теперь, встал Геспер, – козоньки, к дому!»⁵¹

Лакомства;
в гардеробную одного духовного лица в Оберланде

«…там пурпур блестящий / Пышным же ложам из кости слоновой служил драгоценным / Мягким покровом; а там в дорогой и блестящей посуде / Были остатки вчерашнего великолепного пира!» Гораций, Сатиры, кн. II, сатира 6.

Лаокоон

«"Тевкры, не верьте коню: обман в нём некий таится! / Чем бы он ни был, страшусь и дары приносящих данайцев". / Молвил он так и с силой копьё тяжёлое бросил / В бок огромный коня, в одетое деревом чрево. / Пика впилась, задрожав, и в утробе коня потрясенной / Гулом отдался удар, загудели полости глухо»⁵².

К автору
«Лакомств для гостиных»
в первый день нового 1762 года

К., 12/1 января 1762 г.

Сколь сильно я желаю, чтобы гостиные в этом году были украшены Вашими лакомствами, – столь же мало я опасаюсь, что мои сладости осквернят Вашу сакристию; хотя суеверие и неверие – или, вернее, лицемерие, присущее им обоим, – возвели разделительную стену между духовным и светским сословиями, которая столь же препятствует покою христианства, сколь и превращению всего здания в святой храм Господень и в жилище Божие в духе.

Всякий сначала подаёт на стол доброе вино, а когда гости напьются, тогда вино похуже. Так устроен мир, таков и образ действий обыкновенных писателей. – Публичные же развлечения, в которых присутствует дух религии, сохраняют хорошее вино до конца и превращают безвкусную суету этой жизни в пир из тука, из мозгов, в пир из чистого вина без дрожжей, где чаша переполняется, и вожделение поит нас не по капле, но потоком. – Евангельская истина, следовательно, не должна краснеть из-за того остракизма, которому подверглись приятность, соль и пряность её речений, изгнанные из обществ высокого вкуса; но остаётся истинным и то, что искуситель и обвинитель братьев наших, как во дни Иова, так и поныне появляется средь сынов Божиих, даже когда они поднимаются пред Господом на кафедру и к алтарю.

Я беру на себя смелость прокрасться к Вашему преподобию в гардеробную с новейшим философским романом под мышкой. Вам может быть известно, что на меня накатывает слабость Лафонтена⁵³ и что я часто едва удерживаюсь от того, чтобы не спросить каждого встречного, не читал ли он ту или иную старую или новую книгу, которая развеяла мою скуку. Настоящая, о которой я теперь хочу с Вами побеседовать, носит заглавие:

DE LA NATURE (О ПРИРОДЕ).

«[Сказано, что Аристотель] был писцом (секретарем) природы, обмакивающим калам в разум»

Суда⁵⁴

Амстердам, у Е. ван Харревельта, 1761, in–8°, 456 страниц.

К этому сочинению и будут относиться мои лакомства. Но я стану, вероятно, подражать бедной полевой мыши у Цервия⁵⁵ и дам публике повод спеть и о моём гостеприимном хозяине: Даже изюму и сала, обглоданный прежде, кусочек, / Думая в гостье, хоть разностью яств, победить отвращенье. / Гостья же, с гордостью, чуть прикасалась к кушанью зубом, / Между тем как хозяйка, всё лучшее ей уступивши, / Лёжа сама на соломе, лишь куколь с мякиной жевала⁵⁶.

Кто бы ни был автором упомянутой книги⁵⁷, в ней находится множество философских идей, добротность и новизну которых я не в состоянии проверить; очень ровный стиль зрелого, удачного, столь же скромного, сколь и хитрого выражения; много чувственного внимания, моральный вкус, метафизическое воображение, которое, однако, кажется мне крайне вялым. –

Все эти достоинства, взятые вместе в довольно учёной смеси, суть рекомендации, которым ни один критик не должен дать себя отпугнуть, чтобы отвергнуть систему автора как балет хромых гипотез; «…затем, что обед и без них обошелся б»⁵⁸.

Я решусь на краткое, занимательное извлечение из всего труда, который состоит из четырёх частей. Первая часть, важнейшая и наиболее разработанная, трактует о равновесии зла и добра в природе. – Следует представить себе её Творца как безымянного автора, чтобы с тем большим пониманием и вкусом истолковать эту книгу. Сей тезис положен в основание с немалыми благоразумием и искренностью; и, вероятно, ему остались бы более верными и продвинулись бы в своих исследованиях дальше, если бы теория познания добра и зла посреди природы не была до сего дня мышеловкой старого софиста⁵⁹, обольщающего весь мир, – и в то же время фруктом, к которому имеет склонность душа невинных лакомок.

Дети и те, кто ожидает, – их ангелы на земле, как и на небе, – верят, что всё хорошо; разумные же мужи, каких можно найти при дворе и в монашеской рясе, добавляли к этому преданию бесчисленные глоссы то в превосходной степени, то с иронией в зависимости от своих склонностей и намерений. Следовательно, вовсе не было противоестественным то, что какому-нибудь философу в эти последние времена пришло на ум: не находится ли добро со злом в природе в равновесии? Да, не должно ли оно –?

В ответ на этот вопрос, который должен был быть ничем иным, как непосредственным откровением некоего невидимого посредника между духом и скотом, разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; – или, чтобы снизойти до народного языка фригийцев: – в ответ на эту достигнутую вопрошанием степень убеждения горой вздымаются доказательства a priori и a posteriori, как волосы пифийской прорицательницы, – и остроумие нового законодателя носится по всей природе со своим равновесием добра и зла (подобно тем охотничьим саням, которые громко свистят и звенят на льду, так что сердце смеётся); – «Пролитой каплей вина весь нарисует Пергам»⁶⁰.

Не могу отрицать, что этот писатель кое-где обнаруживает больше, чем академическое знание о понятии добра и зла. Но то, что он разумеет под равновесием, столь восковое, что его можно повернуть куда угодно. – В одних местах это сумма стольких же положительных, скольких отрицательных величин = 0; в других он даёт понять, что одна-единственная утраченная выдумка природы нередко перечёркивает целые листы её собственной рукописи. Вычисление Томаса Брауна, которое он принимает⁶¹ вместо ответа, также, по-видимому, вредит его основному положению, если не предположить, что пять порций лжи уравновешивают одну истину. Короче говоря: его equilibrium (равновесие) либо сводится к поверхностной игре слов, либо теряется в самом пространном буквальном толковании; aut aliquis latet error (или в этом кроется какой-то обман).

Одно из главных мест под рубрикой Apologie du babil des femmes (Апология женской болтовни) есть столь же существенный компонент этого произведения, как Песнь Песней – в каноне наших книг Завета; пусть некоторые романисты, хулители святого Анакреона и громовые сыны⁶² новейшей литературы думают об этом что хотят. – Здесь есть и небольшое примечание⁶³ о молодом человеке из Новой Элоизы, но оно парит в равновесии великодушия и лести, с каким figulus figulum (горшечник горшечника) и aruspex aruspicem (астролог астролога) привыкли приветствовать друг друга.

Чтобы предупредить всякое отвратительное недоразумение, я вынужден здесь, досточтимый сударь, заметить, что этот новейший пророк природы, возможно, зарыл в своей системе столь тайный смысл, что ценность его понятна не всякому. Его формула равновесия, следовательно, будет столь же бесконечна для большинства читателей, сколь загадочной оставалась для схоластиков medius terminus (золотая середина), которую Аристотель использовал для объяснения добродетели. При этом условии я должен дать удовлетворение неизвестному автору, ибо иначе можно было бы учуять моё любопытство к этой лошадке-качалке, как Лаокоона⁶⁴ – к троянскому коню.

Чтобы Вы уж наверняка меня поняли, повторяю Вам, что в этой изящной постилле о природе Вы найдёте множество философских идей, которые способны претендовать и на более высокое, если избавить их от той субординации, которой автор ослабил их ради своей гипотезы. Чтобы ещё более подогреть Ваш интерес к этой книге, скажу, что Вы получите при её чтении удовольствие, созерцая, как на картине, изображающей Вулкана в кузне, природу, которая, подобно новой Пенелопе, с одинаковой верностью исполняет и нарушает обет своего тканья, так что женихи и сводники оказываются в конце концов посрамлены, а писатель столь же мало, как и его читатель, не может угадать ни малейшего из намерений этой мудрой женщины.

Вторая часть возвещает об однообразном порождении всех существ; содержит замечания о семенных животных и о syntaxin figuratam (синтаксисе риторических фигур) Бюффона. Мнение о поле растений, организация каменного и рудного царства далее распространяется даже на стихии, соли и масла. – Всё размножается от песка морского до звёзд небесных, посредством зародышей (germes), ибо посредством червей этого не удалось бы сделать с таким же удобством. –

Третья часть старается объяснить моральный инстинкт точнее, чем
Хатчесон⁶⁵, чтобы привести в надлежащее состояние sensorium (совокупность восприятия) семи струн для последнего⁶⁶, который представляет собой физику духов и (как положено по закону) изложен в ключе математического метода. Чтобы не возбуждать ревности моей лютни, которая уже много лет висит на ветвях прибрежных ив, я должен отказаться от тех колебаний, которые уж, конечно, не от скуки сотрясают fibrae sensitivae, intellectuales et volitivae (чувствительные, интеллектуальные и волевые волокна) в гармонической пропорции ut : sol : mi (до – соль – ми) или 1 1/3 1/5. Волокнам желания аккомпанируют мышечные волокна – так что к концу сочинения впадаешь в меланхолические размышления.

Позвольте мне перевести дух, преподобный! – Я должен для отдохновения вспомнить происшествие с одной парижской дамой, которая терпеть не могла любезнейшего спутника прусского Марса⁶⁷, потому что он был такого высокого роста, что из-за него Потсдам стал притчей во языцех. Бог любви вновь сотворил чудеса (хватит ли Вам совести запрещать поэтам⁶⁸ рассказывать о них своим потомкам?) и исполнил прихоть красавицы. Великан внезапно стал карликом, мало-помалу невидимым, а отвращение к его росту было осмеяно как причуда⁶⁹. Не удалось ли и мне уменьшить почти пятисотстраничного философа любовным письмецом, длина коего не вызовет на Вашем лице удивлённого выражения, если только Вы способны на некоторое дружелюбие к безымянным преемникам?

Но самым безопасным для нас обоих будет всё же, если мы проявим столько, сколько возможно, благоговения к политической добродетели той великой богини, которая, как говорят, отпраздновала на пепле своего храма смерть одного философа и рождение одного завоевателя⁷⁰; – и, если ни в коем случае не сделаем себя при помощи aliena cornua fronti addita⁷¹ (приставленных ко лбу чужих рогов) неузнаваемыми для наших вернейших домашних – «Жизнь такая ничуть не по мне! … / … – наслаждайся одна, а я снова / На гору, в лес мой уйду – преспокойно глодать чечевицу!»⁷²

ЭСТЕТИКА В ОРЕХОВОЙ СКОРЛУПЕ (КРАТКОМ ИЗЛОЖЕНИИ)

Рапсодия в каббалистической прозе.

«Полученная в добычу разноцветная одежда, вышитая с обеих сторон, снятая с плеч пленника» (Суд. 5:30)

«Вот, утроба моя как вино нераспечатанное, оно готово прорваться, подобно новым мехам. Поговорю, и будет мне легче; открою уста мои и отвечу. Не буду лицеприятствовать ни к кому и ни к кому не буду льстить; ибо я не умею льстить: малость осталось, чтобы Творец мой не вознес меня» (Елиуй в Иов 32:19–22)

«Противна чернь мне, чуждая тайн моих, / Благоговейте молча: служитель муз – / Досель неслыханные песни / Девам и юношам я слагаю. / Цари внушают подданных стаду страх, / А бог Юпитер грозен самим царям: / Гигантов одолевший, всё он / В трепет движеньем бровей приводит» (Гораций, Оды, книга III, ода первая⁷³)

Не лиру! – не кисть! дайте лопату моей Музе, чтобы расчистить гумно священной литературы⁷⁴! – Слава архангелу⁷⁵ над реликвиями языка Ханаана! – на прекрасных ослицах⁷⁶ побеждает он в состязании; – но мудрый невежда из Греции⁷⁷ нанимает гордых коней Евтифрона⁷⁸ для филологического словопрения.

Поэзия – родной язык рода человеческого, подобно тому, что садоводство древнее пашни; живопись – древнее письма; пение – древнее декламации; притчи – древнее умозаключений⁷⁹; обмен – древнее торговли. Более глубокий сон был покоем наших праотцев; а их движения – шатким танцем. Семь дней сидели они в молчании, размышляя или изумляясь, – и отверзли уста свои – для крылатых изречений.

Чувства и страсти не говорят и не понимают ничего, кроме образов. В образах состоит всё сокровище человеческого познания и блаженства. Первый порыв творения и первое впечатление его летописца; – первое явление и первое наслаждение природой соединяются в словах: «Да будет свет!». С этого начинается ощущение присутствия вещей⁸⁰.

Наконец, Бог увенчал чувственное проявление своего величия шедевром – человеком. Он сотворил человека в божественном облике; – по образу Божию сотворил он его. Это решение Творца разрешает самые запутанные узлы человеческой природы и её назначения. Слепые язычники признавали, что человека объединяет с Богом нечто невидимое. Покрытая фигура тела, лик головы и оконечности рук – вот зримая схема, в которой мы существуем; но всё это, собственно, не более чем указующий перст скрытого внутри нас человека. – «И каждый есть подобие Бога в малом образе»⁸¹.

Первая пища была из царства растений; молоком древних было вино; древнейшую поэзию её учёный схолиаст⁸² называет ботанической⁸³ (согласно притче об Иофаме и Иоасе⁸⁴); и даже первая одежда человека была рапсодией из фиговых листьев. –

Но Господь Бог сделал одежды из кож и одел их – наших прародителей, которых познание добра и зла научило стыду. – Если нужда является изобретательницей удобства и искусств, то есть основание вместе с Гоге⁸⁵ вдвойне удивляться тому, каким образом у народов Востока могла возникнуть мода одеваться – а именно в звериные шкуры. Осмелюсь ли я высказать предположение, которое кажется мне, по крайней мере, остроумным? – Я связываю происхождение этой одежды с тем всеобщим постоянством характеров животных, о котором Адаму стало известно благодаря общению с древним поэтом (коего на языке Ханаана называли Аваддон, а на древнегреческом – Аполлион) и которое побудило первого человека передавать потомству наглядное познание прошедших и будущих обстоятельств под позаимствованной им шкурой. –

«Молви, чтобы я узрел тебя!»⁸⁶ – Это желание исполнилось в творении, которое есть речь Творца к твари через самоё тварь; ибо один день возвещает это другому, и одна ночь открывает сие другой. Их весть преодолевает любые климатические области, долетая до края света, и в каждом наречии слышится их глас. – Но в чём бы ни заключалась вина (будь она вне нас или в нас самих), от природы нам для пользования остались лишь стихи с перемешанными словами и разрозненные члены поэта. Собирать их – дело учёного; толковать – дело философа; подражать им⁸⁷ – или, скажем ещё смелее! – упорядочивать их – скромная доля поэта.

Говорить – значит переводить – с языка ангельского на язык человеческий; то есть переводить мысли в слова, вещи – в имена, образы – в знаки; кои могут быть поэтическими или кириологическими⁸⁸, историческими или иероглифическими – и философскими или характерологическими⁸⁹. Этот вид перевода (я имею в виду речь) больше, чем какой-либо другой, напоминает изнанку обоев. And shews the stuff, but not the workman's skill⁹⁰ (И демонстрирует ткань, но не мастерство ткача); или солнечное затмение, которое рассматривают в сосуде в отражении воды⁹¹.

Факел Moисеев освещает даже умопостигаемый мир, у которого также есть своё небо и своя земля. Поэтому Бэкон сравнивает науки с водами над и под сводом нашей туманной сферы. Те – море стеклянное, подобное кристаллу, смешанному с огнём; эти же – небольшие облака, поднимающиеся с моря, величиной с ладонь человеческую.

Но творение сцены мира относится к сотворению человека так же, как эпическая поэзия – к драматической. Первое было создано посредством слова; последнее – посредством действия. Сердце! Будь как тихое море! – Слушай совет: «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествует он!» – Смотри на деяние: «И создал Господь Бог человека из праха земного». – Сравни совет и деяние; преклони колена пред могущественным Глаголющим⁹² вместе с псалмопевцем, пред мнимым Садовником⁹³ вместе с евангелисткой апостолов и пред свободным Горшечником⁹⁴ вместе с апостолом эллинистических мудрецов и талмудических книжников!

Иероглифический Адам⁹⁵ есть история всего рода человеческого в символическом круге: – образ Евы, первообраз прекрасной природы и систематической экономии, которая не начертана на челе согласно методической святости, но формируется внизу, в земле, и скрывается во внутренностях – в почках самих предметов.

Виртуозы⁹⁶ нынешнего эона, на которых Господь Бог наслал глубокий сон! Вы, немногие благородные, воспользуйтесь этим сном и постройте на одном ребре этого Эндимиона новейшее издание человеческой души, которое бард полуночных песнопений⁹⁷ увидел в своём утреннем сне⁹⁸ – но не вблизи. Следующий эон пробудится, как гигант после опьянения, чтобы обнять вашу Музу и воскликнуть ей в подтверждение: «Вот это кость от кости моей и плоть от плоти моей!»

Если эта рапсодия мимоходом попадётся на глаза какому-нибудь левиту новейшей литературы⁹⁹, то я знаю наперёд, что он осенит себя крёстным знамением, как Святой Пётр¹⁰⁰ перед большим полотнищем, привязанным за четыре угла, в котором ему при одном лишь взгляде открылись четвероногие животные Земли и дикие звери, и пресмыкающиеся, и птицы небесные. – «О нет, одержимый самарянин¹⁰¹!» – так станет он бранить филолога в своём сердце, – «читателям ортодоксального вкуса не годятся ни простонародные выражения, ни нечистые блюда!» – Impossibilissimum est, communia proprie dicere. (Совершенно невозможно назвать низкое своими словами.) – Зри! Вот почему случается, что автор, чей вкус – всего недельной давности, но уже обрезан, ходит в пелёнки сплошь белыми собачьими фекалиями – во славу человеческой нужды! – Ставшее притчей во языцех уродство старого фригийца¹⁰² в действительности далеко не столь ослепительно, как эстетическая красота младшего Эзопа¹⁰³. В этом году исполнилось то, о чём вещала типичная ода Горация к Аристию¹⁰⁴: певец сладко улыбающейся Лалаги¹⁰⁵, поцелуй которой слаще её улыбки, превратил в щёголей сабинских, апулийских и мавританских чудовищ. – Можно, конечно, быть человеком, не испытывая необходимости становиться автором. Но тот, кто требует от добрых друзей рассматривать писателя и человека¹⁰⁶ по отдельности, более склонен к поэтическим, чем к философским абстракциям. Поэтому не дерзайте погружаться в метафизику изящных искусств, не пройдя посвящения в оргиях¹⁰⁷ и элевсинских мистериях. Чувства же – это Церера, а страсти – Вакх, – древние воспитатели прекрасной природы. «Вакх, снизойди, и с рожек твоих да склоняются грозди, / Ты же, Церера, обвей вязью колосьев чело»!¹⁰⁸

Даже если бы эта рапсодия имела честь подвергнуться суждению какого-либо учителя Израиля, то пойдём ему навстречу в священной просопопее¹⁰⁹, которая в царстве мёртвых столь же желанна, как и в царстве живых, – si NVX modo ponor in illis (если возможно причислить меня как орех к ним [плодоносным деревьям]¹¹⁰):

Высоко- и благоучёнейший раввин!

«Вестник Священной Римской империи¹¹¹, на щите герба коего написано в качестве девиза Relata refero (передаю переданное), внушил мне довольно сильное вожделение прочесть последнюю половину гомилий О священной поэзии¹¹². Я горю желанием – и напрасно жду до сего дня, как матерь Сисары, военачальника из Асора, выглядывала в окно, не едет ли колесница сына, и рыдала сквозь решётку. – Не ставьте же мне в вину, если я, подобно призраку в Гамлете, говорю с Вами знаками, пока не будет у меня более удобного времени объясниться sermones fideles (истинными речами)¹¹³. Поверите ли вы без доказательства, что Мир чувственных вещей в картинках знаменитого сторонника церковных реформ, школьного учителя и филолога Амоса Коменского¹¹⁴ и Упражнения Муцелиуса¹¹⁵ – слишком мудрёные книги для детей, которые ещё только учатся читать по слогам? – Воистину, воистину: мы должны быть как дети, если хотим принять дух истины, которого мир не может охватить, ибо не видит его и (даже если бы увидел) не познает его. – Простите глупости моего стиля, который столь же мало сочетается с математическим первородным грехом Ваших ранних сочинений, сколь и с остроумным возрождением Ваших новейших трудов, если я позаимствую пример из азбуки, которая, без сомнения, старше Библии. Теряют ли элементы А, В, С своё естественное значение, когда они напоминают нам в бесконечном сочетании произвольных знаков идеи, присутствующие, если не на небе, то по крайней мере в мозге? – Но, если всю заслуженную праведность книжника воздвигают на трупе буквы, что скажет об этом дух? Должен ли он быть не более чем камердинером мёртвой буквы или даже простым оруженосцем убивающей буквы¹¹⁶? Ни в коем случае! – Согласно Вашему обширному знанию физических явлений¹¹⁷ Вы лучше, чем я мог бы Вам напомнить, знаете, что ветер веет там, где ему угодно. – Хотя его шум и слышат, однако по переменчивому флюгеру можно судить не столько о том, откуда он дует, сколько, скорее, о том, куда он направляется». – «О недостойное злодеяние! Уничтожить свиток драгоценный? / Пусть лучше свергнут почтенную власть законов. / Вакх и благодатная Церера, придите на помощь!¹¹⁸»

Мнения философов суть варианты прочтения природы, а положения богословов – варианты прочтения Писания. Автор – лучший истолкователь своих слов; Он может говорить посредством творений, посредством событий – или посредством крови, и огня, и курения дыма¹¹⁹, в чём и состоит язык святилища.

Книга творения содержит примеры общих понятий, которые Бог через тварь открыл твари; книги Завета содержат примеры тайных статей, которые Бог через человека захотел открыть человеку. Единство Автора отражается во всём вплоть до самого наречия его произведений; – во всех – Один тон неизмеримой высоты и глубины! Доказательство прекраснейшего величия и полнейшего самоопустошения! Чудо такого бесконечного покоя, который делает Бога подобным пустоте, что нужно либо, по совести, отрицать его бытие, либо быть скотом¹²⁰; но, вместе с тем, и такого бесконечного могущества, которое наполняет всё во всём, что не знаешь, как спастись от его сокровеннейшего воздействия.

Если дело касается вкуса благочестия, который заключается в философском духе и поэтической истине, и государственной мудрости¹²¹ стихосложения, то можно ли привести свидетеля достовернее бессмертного Вольтера, который почти что объявляет религию краеугольным камнем эпической поэзии и ни о чём не скорбит более, чем о том, что его религия¹²² противоположна мифологии?

Бэкон представляет себе мифологию крылатым сыном Эола, у которого за спиной Солнце, а облака служат подножием, и который от скуки насвистывает на греческой флейте¹²³; но Вольтер, первосвященник в храме вкуса¹²⁴, судит столь же логично, сколь Каиафа¹²⁵, и мыслит плодотворнее Ирода¹²⁶. Дело вот в чём: если наша теология не так ценна, как мифология, то для нас совершенно невозможно достигнуть уровня языческой поэзии, не говоря уже о том, чтобы превзойти её, как это лучше всего соответствовало бы нашему долгу и тщеславию. Но если и наша поэзия ничего не стоит, то наша история будет выглядеть ещё более тощей, чем фараоновы коровы; впрочем, сказки о феях и придворные газеты восполняют этот недостаток наших историков. О философии вовсе не стоит и думать; зато систематических календарей¹²⁷ – больше, чем паутины в заброшенном замке. Каждый бездельник, который с превеликим трудом понимает кухонную латынь и швейцарский немецкий, но имя которого отмечено целым числом М или половиной числа академического животного¹²⁸, демонстрирует лживые взгляды, так что скамьи и сидящие на них чурбаны должны были бы кричать «Караул! Грабёж!», если бы у первых были уши, а вторые умели бы слушать своими ушами, хотя язвительные насмешники и называют их слушателями. «Где плеть Евтифрона, пугливый конь? /
Чтобы моя повозка не застряла…».

Да шут с ней, с мифологией!¹²⁹ Поэзия есть подражание прекрасной природе, – и неужели откровения Ньевентита¹³⁰, Ньютона и Бюффона могли бы вполне заменить нелепое баснословие? – Конечно, должны были бы и заменили бы, если бы только могли. Почему же этого не происходит? – Потому что это невозможно, говорят ваши поэты.

Природа действует посредством чувств и страстей. Кто калечит её орудия, как сможет тот чувствовать? Способны ли и парализованные струны к движению? –

Ваша смертоносно-лживая философия убрала природу с дороги, почему же вы требуете, чтобы мы ей подражали? – Для того, чтобы снова иметь удовольствие стать убийцами и учеников природы тоже.

Да, вы, тонкие судьи искусства! Всё спрашиваете, что есть истина, и хватаетесь за дверь, потому что не можете дождаться ответа на этот вопрос. – Ваши руки всегда умыты – собираетесь ли вы есть хлеб или уже вынесли кровавые приговоры. – Не спрашиваете ли вы также, чем именно убрали вы природу с пути? – Бэкон обвиняет вас в том, что вы издеваетесь над ней своими абстракциями. Если Бэкон свидетельствует истину, – ну что ж! – бросайте в его тень камни и швыряйте в неё комья земли или снежки.

Если одна только истина царствует подобно солнцу, – это день. Если же вместо этой одной вы видите их столько, сколько песка на берегу моря, – а затем ещё и малое светило¹³¹, которое превосходит всё это солнечное войско своим блеском¹³², – это ночь, в которую влюбляются стихотворцы и тати. – Стихотворец¹³³ в начале дней тот же тать¹³⁴ в конце дней. –

Все краски прекраснейшего мира поблекнут, как только вы погасите тот свет, первородное творение. Если чрево – ваш бог, то даже волосы на вашей голове находятся под его опекой. Каждое создание становится попеременно вашим жертвоприношением и вашим идолом. – Против своей воли, – но в надежде¹³⁵, – покорённое, оно стенает под гнётом службы вам или от суеты; делает всё возможное, чтобы ускользнуть от вашей тирании, и даже в самых пламенных объятиях тоскует о той свободе, с которой твари воздавали честь Адаму, когда Бог привёл их к человеку, чтобы увидеть, как он назовёт их; ибо как человек назовёт их, так они и будут называться.

Эта аналогия человека с Творцом придаёт всем тварям их содержание и их особость, от которых зависят верность и вера во всей природе. Чем живее эта идея, образ и подобие невидимого Бога¹³⁶, в нашем сознании, тем мы способнее видеть и вкушать, созерцать и осязать Его человеколюбие в творениях. Всякое впечатление природы в человеке – не только воспоминание, но и залог основной истины: кто есть Господь. Всякое противодействие человека твари есть грамота и печать нашего участия в Божественной природе¹³⁷ и того, что мы род Его ¹³⁸.

О муза, подобная огню золотых дел мастера и мылу прачей¹³⁹! – Она осмелится очистить естественное употребление чувств от неестественного употребления абстракций¹⁴⁰, которыми столь же калечат наши понятия о вещах, сколь подавляют и хулят имя Творца. Я говорю это вам, греки! Потому что вы считаете себя мудрее камергеров с гностическим ключом¹⁴¹; попробуйте-ка прочитать Илиаду, прежде удалив из неё при помощи абстракции две гласных – альфу и омегу, и скажите мне ваше мнение о разуме и благозвучии этого поэта: Μηνιν ·ειδε Θε· πηληι· δε· ·χιληος! (Гнев, б..гиня, в..сп..й, ...хиллес..., Пелеев... сын...!)

Зрите! Великая и малая масора¹⁴² философии затопила текст природы, подобно Всемирному потопу. Не должны были бы утонуть все её красоты и богатства? – Но вы творите куда большие чудеса, чем те, которыми когда-либо забавлялись боги¹⁴³, пытаясь дубами¹⁴⁴ и соляными столпами, окаменелыми и алхимическими превращениями и баснями убедить род человеческий. – Вы ослепляете природу для того, чтобы она была вашим поводырём! Или, вернее, вы сами выкололи себе глаза эпикурейством¹⁴⁵, чтобы вас сочли пророками, которые высасывают вдохновение и толкование из своих пяти пальцев. – Вы хотите властвовать над природой и сами связываете себе руки и ноги стоицизмом, чтобы тем трогательнее петь серафическим голосом об алмазных цепях судьбы в ваших стихотворных сборниках.

Если страсти – члены неправедности, перестают ли они поэтому быть оружием мужественности? Понимаете ли вы букву разума лучше, чем букву Писания – тот аллегорический евнух александрийской церкви, который сам себя оскопил ради Царствия небесного¹⁴⁶? Самых великих злодеев, злоумышлявших против себя самих, князь этого эона¹⁴⁷ делает своими любимцами; его придворные шуты – злейшие враги прекрасной природы, у которой, конечно, есть корибанты и галлы¹⁴⁸ в качестве жрецов своего чрева, но есть и сильные умы – истинно поклоняющиеся ей.

Философ, подобно Саулу¹⁴⁹, устанавливает монашеские законы – но только страсть придаёт и абстракциям, и гипотезам руки, ноги, крылья; образам и знакам – дух, жизнь и язык. – Где быстрее возникают умозаключения? Где рождаются раскатистый гром красноречия и его спутник – односложная молния¹⁵⁰?

Почему должен я вам, невежественные в силу своих положения, чести и достоинства читатели, объяснять одно слово бесконечными словами, когда вы сами способны наблюдать проявления страстей повсюду в человеческом обществе; как всё, сколь бы оно ни было отдалённым, придаёт особое направление душе в аффекте; как каждое единичное ощущение распространяется по кругу всех внешних предметов¹⁵¹; как мы умеем осваивать самые общие ситуации, применяя свои личные приёмы, и превращать каждое личное обстоятельство в публичное зрелище неба и земли. – Каждая индивидуальная истина разрастается, превращаясь в основание плана, более чудесного, чем та коровья шкура, что стала территорией государства¹⁵²; и план, обширнее полушария, обретает острие одной точки зрения. – Короче говоря: совершенство замыслов, мощь их исполнения, зачатие и рождение новых идей и новых выражений, труд и досуг мудреца, его утешение ими и отвращение к ним – простираются перед нашими чувствами, зарытые в плодородном лоне страстей.

«Публика филолога, его мир читателей, по-видимому, подобна тому лекционному залу, который заполнял один-единственный Платон¹⁵³. – И Антимах мужественно продолжал, – как сказано: Non missura cutem nisi plena cruoris hirudo (Точно пиявка: пока не напьется полна, не отстанет!)»¹⁵⁴.

Словно наше учение было бы одним лишь припоминанием, нас всё отсылают к памятникам древних, чтобы образовывать дух через память. Но почему же они останавливаются у продырявленных колодцев греков и оставляют в стороне живейшие источники древности? Мы, быть может, и сами не знаем толком, чем именно восхищаемся в греках и римлянах вплоть до идолопоклонства. Отсюда и происходит проклятое противоречие¹⁵⁵ в наших символических учебниках, которые доныне изящно переплетают овечьей кожей, но внутри, да – внутри они полны костей мёртвых, полны лицемерной порочности¹⁵⁶.

Подобно человеку, который рассматривает природные черты свои в зеркале, а потом отходит и тотчас забывает, каков он, – так же обращаемся мы с древними. Совсем иначе позирует живописец для автопортрета. – Нарцисс (луковичное растение прекрасных умов) любит свой образ больше своей жизни¹⁵⁷.

Спасение – от Иудеев¹⁵⁸. – Ещё не прочитав их, я ожидал найти в их философских сочинениях более здравые понятия – к вашему посрамлению, христиане! – Но вы так же слабо ощущаете жало доброго имени, коим названы¹⁵⁹, как и ту честь, которую Бог сотворил себе из отвратительного прозвища Сына Человеческого. –

Итак, природа и Писание – материалы прекрасного, творящего, подражающего духа. – Бэкон сравнивает материю с Пенелопой; её наглые женихи – философы и книжники¹⁶⁰. Историю нищего, явившегося ко двору на Итаке, вы знаете; ибо не передал ли её Гомер в греческих, а Поуп – в английских стихах?

Но каким образом воскресим мы из мёртвых вымерший язык природы? – Паломничествами в Cчастливую Аравию¹⁶¹, крестовыми походами в страны Востока и восстановлением их магии, которую мы должны захватить себе в добычу при помощи старой женской хитрости, ибо она наилучшая¹⁶². – Опустите глаза, утробы ленивые! И прочитайте, что Бэкон¹⁶³ пишет о магии. – А поскольку ваши ноги не выдержат в шёлковых чулках и танцевальных туфлях столь тяжёлого пути, дайте показать вам прямой путь при помощи гиперболы¹⁶⁴:

О, если бы Ты разверз небеса и сошёл на землю! – Ты, при чьём пришествии горы тают, как кипит вода от сильного огня, чтобы имя Твоё стало известно врагам Твоим, которые, однако, именуют себя по Его имени, и чтобы помазанные язычники научились трепетать пред чудесами, которые Ты творишь, и которых не ожидают! – Дай новым блуждающим огням взойти на Востоке! – Дай новым звёздам пробудить любопытство их мудрецов, чтобы они сами привезли нам свои сокровища – мирру, ладан и своё золото, которые нам дороже их магии! – Пусть будут цари осмеяны волхвами¹⁶⁵, пусть их философская муза тщетно рычит на детей и детские учения; но не дай Рахили рыдать напрасно! –

Как же нам поглотить смерть из котлов, чтобы эта похлёбка пришлась по вкусу сынам пророков? Чем умиротворим ожесточённый дух Писания? «Ем ли Я мясо волов и пью ли кровь козлов?» Ни догматическая основательность фарисейских ортодоксов, ни поэтическая роскошь саддукейских вольнодумцев не обновят послания Духа, который побуждал святых Божиих человеков говорить и писать. – Тот наперсник Единородного, сущий в лоне Отчем, возвестил нам, что дух пророчества живёт в свидетельстве Единого Имени, и только им мы сможем спастись и наследовать обетование жизни настоящей и будущей; – Имени, которого никто не знает, кроме того, кто получает; Имени, которое выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Иисус Христос есть Господь во славу Бога – Творца, благословенного во веки! Аминь!

Итак, свидетельство Иисуса есть дух пророчества¹⁶⁶, и первое знамение, которым Он возвестил о величии принятого им облика раба, превращает священные книги Завета в старое доброе вино, которое приводит в замешательство распорядителей пира и укрепляет слабый желудок судей искусства. «Читай пророческие книги, не понимая Христа», – говорит пунический¹⁶⁷ отец церкви¹⁶⁸, – «что найдёшь там столь же пресного, сколь и глупого? Постигни в этом Христа, тогда читаемое не только будет по вкусу, но и опьянит». – «Но, чтобы хоть раз поставить на место эти святотатственные и надменные умы, – Адам должен, пожалуй, прежде умереть, прежде чем он стерпит это и выпьет этого крепкого вина¹⁶⁹. Посему берегись, чтобы не пить вина, пока ты ещё младенец; всякое учение имеет свою меру, своё время и свой возраст»¹⁷⁰.

После того как Бог исчерпал себя в природе и Писании, в творениях и провидцах, в основаниях и фигурах, в поэтах и пророках, и промолвил это со вздохом, – на закате последних дней Он говорил с нами через Сына Своего, – вчера и ныне, – пока также не исполнится обетование Его пришествия – уже не в облике раба: Ты, Царю славы, Христе, Ты Отца Присносущный Сын еси: Ты, ко избавлению приемля человека, не возгнушался еси Девическаго чрева¹⁷¹.

Богохульством сочли бы, если бы я назвал глупыми чертями наших остроумных софистов, которые ценят законодателя иудеев не выше ослиной головы, а изречения певцов оных – не выше голубиного помёта; но всё же станет их день Господень – воскресенье – чернее той полуночи, в которую непобедимые флоты уподобятся стерни¹⁷². – Самый распутный западный ветер, герольд последней бури, – столь же поэтично, как только Господь войсковых отрядов может мыслить и выразить, – заглушит тогда и самого громогласного полкового трубача: – радость Авраама достигнет наивысшей вершины; чаша его переполнится. – Самую последнюю слезу! Несравненно драгоценнее всех жемчужин, которыми станет кичиться последняя царица Египта¹⁷³, – эту последнюю слезу плача о последнем пожаре Содома и о похищении последнего мученика¹⁷⁴, Господь собственноручно сотрёт с очей Авраама, отца верующих!

Тот день Господень, который придаёт христианам мужества возвещать о смерти Господней, выявит среди всех ангелов глупейших деревенских чертей, которым уготован адский огонь. Бесы веруют и трепещут – но ваши чувства, извращённые коварством разума, не трепещут. – Вы смеётесь, когда грешник Адам давится яблоком, а мудрец Анакреон – виноградной косточкой¹⁷⁵. – Разве не смеётесь вы, когда гуси будят своим криком Капитолий, а вороны питают патриота, дух коего был артиллерией и конницей Израиля¹⁷⁶? – Вы тайно поздравляете себя с вашей слепотой, когда Бог на кресте причисляется к разбойникам, – и когда обожествляют мерзость в Женеве или Риме, в опере или мечети¹⁷⁷ и ставят ей очистительную клизму. «Двух ты змей нарисуй: ребята, священное место, / Тут не мочитесь! – уйду» (Персий).¹⁷⁸

День рождения гения по обыкновению сопровождается праздником мученичества невинных детей. – Позвольте мне сравнить рифму и размер с невинными детьми, которые, по-видимому, в новейшей поэзии находятся под угрозой смертельной опасности.

Если рифма принадлежит к роду парономасии¹⁷⁹, то её происхождение должно быть почти столь же древним, что и природа языков и наших чувственных представлений. – Тот, кому слишком тяжело ярмо рифмы, ещё не имеет права по этой причине преследовать её дар¹⁸⁰. Иначе нерифмуемая строка дала бы этому легкомысленному перу столь же много поводов для сатиры, сколько Платон мог иметь для насмешек над икотой Аристофана в Пире, или Скаррон¹⁸¹ – над собственной, чтобы увековечить её сонетом.

Свободное строение, которое позволяет себе Клопшток¹⁸², этот великий восстановитель лирического песнопения, вероятно, есть архаизм, счастливо подражающий загадочной механике священной поэзии у иудеев, в которой, по проницательному наблюдению глубочайших критиков¹⁸³ нашего времени¹⁸⁴, не замечаешь уже ничего, кроме «искусственной прозы, разделённой на малые части её периодов, каждую из коих можно рассматривать как отдельный стих с особым размером; и размышления или чувства древнейших и святейших поэтов как будто выстроились сами собой» (возможно, так же случайно, как солнечные пылинки Эпикура) «в симметричные строки, исполненные благозвучия, хотя они и не имеют (ни предначертанного, ни закономерного) слогового размера».

Монотонный размер Гомера должен казаться нам по меньшей мере столь же парадоксальным, сколь и свободный – немецкого Пиндара¹⁸⁵. Моё восхищение – или невежество – относительно причины единого слогового размера у греческого поэта умерилось в путешествии по Курляндии и Лифляндии. В этих местностях есть области, в которых можно услышать, как латышский народ или народ, не являющийся немецким, поёт за всякой работой, но лишь одну каденцию немногих тонов, весьма похожую на размер. Если бы в этом народе родился поэт, было бы совершенно естественно, что все его стихи были бы скроены по этому принятому мерилу их голосов. Понадобилось бы слишком много времени, чтобы осветить это малое обстоятельство («но разве что глупцы обрадуются случаю приложить к написанному им свои щипцы для завивки»¹⁸⁶) в должной мере, сопоставить с другими феноменами, исследовать его причины и развить плодотворные следствия. –

«Вдосталь снега слал и зловещим градом / Землю бил Отец и смутил весь Город, / Ринув в кремль святой огневые стрелы / Гневной десницей. / Страх навел на все племена он, вновь бы / Грозный Пирры век не настал, смущенной / Чудом: вот Протей свое стадо гонит / К горным высотам» (Гораций).¹⁸⁷

Апостиль¹⁸⁸

Как первый читатель этой рапсодии в каббалистической прозе я считаю себя по праву первородства обязанным оставить моим младшим братьям, которые придут после меня, ещё один пример милосердного суждения, а именно:

Всё в этом эстетическом орехе отдаёт суетой! – Суетой сует! – Рапсод¹⁸⁹ читал, наблюдал, думал, искал приятные слова и находил их, добросовестно приводил их и, подобно торговому кораблю, доставлял свою пищу издалека и привозил её из дальних стран. Он складывал предложение к предложению, как считают стрелы на поле битвы; и вымерял свои фигуры, как измеряют гвозди для шатра. Вместо гвоздей и стрел¹⁹⁰, он использовал для своего труда, вслед за тщеславными модниками и академическими хитрецами своего времени, ****** и _ _ _ _ _, обелиски и астериски¹⁹¹.

Выслушаем же теперь сущность всей его новейшей эстетики, сущность древнейшую:

Бойтесь Бога и воздайте Ему славу, ибо пришёл час суда Его, и поклонитесь Сотворившему небо и землю, и море, и источники вод!

Латинское упражнение.

Впервые было напечатано в виде приложения к академическому памфлету de Somno & Somniis, то есть «О сне и сновидениях», который в 1751 году, 3 апреля, в философской аудиенц-зале

АЛЬБЕРТИНЫ

согласно суетному обычаю отеческого предания

был публично представлен

неким блудным сыном
покровительницы латыни и древнегреческого Альбертины.

«…меня роща прохладная, / Там, где Нимф хоровод легкий с Сатирами, / Ставит выше толпы…»¹⁹² Гораций.

Оруженосец Автомедон Патрокла приветствует.

Ты, право, очень дурно для себя поступил, славнейший Линднер, поручив мне защищать твою книгу. Могу пообещать, что ты раскаешься в том поручении, которое дал мне. Быть может, ослеплённый привычкой, ты судишь обо мне благороднее, чем следует; ибо я считаю недостойной тебя такую уловку, будто ты хочешь придать вес своему красноречию благодаря младенческой немоте твоего респондента. За тебя будет сухо говорить тот юноша, который привык с усмешкой, по словам Флакка, смотреть на крикунов литературного форума: «Сделали боги, что дали мне ум и скудный и робкий! / Редко и мало ведь я говорю; но тебе не мешаю».¹⁹³

Однако я уступил твоему желанию, чтобы ты не мог обвинить меня в недостатке дружеских чувств; лучше уж я произведу дурное впечатление на слух иных людей, чем открою двери твоему несправедливому подозрению, и лучше предпочту рискнуть своей славой, чем нанести ущерб твоей любви. При неблагоприятном исходе меня утешит благочестие этого долга.

Чтение же книги, которую ты написал о сне и сновидениях, было для меня весьма приятным и внушило мне ревность к твоему философскому уму. Я попытался несколько поразмышлять о гадании по снам – искусстве весьма знаменитом, которое вызывало у одних отвращение, другим же было приятно. Зуд догадок заставил людей попытаться предсказать самую мрачную судьбу ещё до её наступления. От чрезмерного тщеславия, думаю, эти прорицатели хвалились знанием, которое должно изумлять философа не меньше, чем чернь. Кроме того, летописи учёности внушают нам, что это искусство процветало почти с божественным авторитетом в те века и у тех народов, где суеверие боролось за господство либо с невежеством, либо с чрезмерно тонкой и любопытствующей философией. Главные авторы, которые в древности оставили письменные наставления и тайны этого искусства, суть Артемидор в Онейрокритике, которую Янус Корнарио¹⁹⁴ перевёл на латинский язык, Абу Машар в Апотелесматике в переводе Иоанна Левенклавия¹⁹⁵, Аристотель, Цицерон и Макробий и проч. – Ямбическое стихотворение Никифора, патриарха Константинопольского, на ту же тему мне до сих пор не было позволено ни увидеть, ни просмотреть¹⁹⁶. – Не хочу здесь хвалить догадки, которые врачи некогда выводили из ночных сновидений больных; хотя я и не одобряю того, что наши пеоны пренебрегли в этом наблюдениями Гиппократа, однако они и поныне не краснеют, изображая прорицателей по ритму вен и по осмотру мочи. Я не стану прослеживать историю этого искусства и не буду вдаваться в вопросы о его основании и нравах, которые скорее удовлетворили бы любопытного читателя книг о чудесах, чем тебя. Я, конечно, не отрицаю, что во многих толкованиях снов их авторы обнаруживают изящное и богатое остроумие; однако следует сожалеть, что им недостаёт здравого суждения и достоверности: поэтому я считаю более разумным смеяться над их прорицаниями, чем верить им. Но чтобы ты не счёл меня насмешником над всяческими сновидениями, скажу, что я весьма почитаю авторитет Священного Писания и опыта и потому полагаю, что некоторые сны действительно значимы. Одни из них, по моему мнению, приятнее и важнее многих дел, которыми мы занимаемся наяву; более того, я предпочёл бы быть Крёзом или Иром во сне, нежели наяву. Но оставим это. –

Мне представляется более весомым мнение некоторых философов, которые полагали, что человеческий дух во сне способен к проявлению более высокой силы. Согласно их взглядам, способность предвидения действует тем сильнее, чем меньше дух занят воздействием на телесные движения и поступки. К этому доводу они присовокупляют общение с гениями, благодаря которому наша душа во сне может собирать тайные сведения о судьбе. Твоё объяснение сна, по-видимому, противоречит их мнению, приписывающему нашему духу особую прерогативу именно во время сна. Ведь связь, существующая между душой и телом, является причиной того, что деятельность души зависит от состояния и расположения тела. Следовательно, недостаток или избыток жизненного духа своими движениями приводят телесную машину – а вместе с ней, в силу тесной связи между ними, и душу – в состояние, неспособное к восприятию. Поскольку же сон предназначен для восстановления нервного сока, расходуемого в течение дневной деятельности, становится ясно, что нашему духу в это время предоставляется отдых от мышления¹⁹⁷.

Было бы иначе, если бы состояние души во сне было таково, что она не осознавала бы себя самой и не чувствовала бы, что мыслит, потому что её идеи и представления были бы отделены от соответствующих движений мозга¹⁹⁸. Душа отдыхает от своей внешней деятельности, подобно тому, как Творец почил после Своего творения; однако она продолжает действовать, точно так же, как и мы не перестаём жить во сне, хотя в покое не ощущаем самой жизни. Поистине, недостаток нашего состояния состоит в том, что мы не можем обходиться без этих материальных образов, равно как и без слов, если хотим сознавать собственные мысли. Но не думай, будто те идеи, которых мы не помним, являются ничтожными и бесполезными; может существовать связь – хотя она от нас скрыта – между ними и теми представлениями, которые мы начинаем ощущать тогда, когда произошло восстановление мягкой влаги мозга, и этот ихор нашей природы был вновь восполнен. Тогда наше воображение играет с этими душевными ощущениями на «доске» мозга, когда волокна вновь наполнены и восстановлены. Связь, существующая между нами и небесными жителями, а также с толпой демонов, может распространяться и на сны; тем более что присутствие духов и призраков различных порядков, способных воздействовать на наши души, как учат нас тайные божественные писания, имеет величайшее значение для разрешения уз человеческой природы. Отсюда, быть может, происходят предостережения наших гениев, которыми мы столь часто в тревоге пренебрегаем; отсюда побуждения, автором которых мы не решаемся признать собственную душу; отсюда решения, оснований которых мы не знаем; серьёзные мысли, которые мы приписываем случаю; действия, в которых наша душа недостаточно понимает посредствующие причины. Если бы и мне было позволено выводить взаимную симпатию душ из воздействия гениев, я почти поверил бы, друг мой, что наши гении ещё прежде заключения нашей дружбы вступили между собой в согласие. Однако, следуя внушению моего гения, я заканчиваю это письмо, чтобы промедление в переписке не сравнялось с долговечностью нашей привычки писать друг другу. К тому же, когда я перечитываю всё это, мне кажется, будто я писал в состоянии сна. То время, что остаётся, я предпочитаю употребить на то, чтобы ни тебе не раскаяться в совете, ни мне – в услужливости.

Будь здрав.

Календы апреля 1751 года.

Юношеские стихотворения по случаю¹⁹⁹

«Если ж ты сопричтешь к лирным певцам меня,…» (Гораций)²⁰⁰

Небольшие сочинения Кассия Пармского²⁰¹

«Когда Родопейский герой²⁰² впервые взял в руки звонкий плектр матери и украшенную золотом кифару, [окружающие] смеялись над его слишком медленными движениями пальцев, и над неуверенным голосом, не попадающим в мелодию струн... До тех пор, пока он, кого прежде высмеивали, своим пением не заставил леса и вырванные с корнями скалы двинуться вслед за ним, осмелившись проложить путь...»

Поздравление сына

в день рождения его отца

1749

О Муж! Чья грудь мягко вздымается
От неподдельного отцовского чувства,
В которой бьётся честное сердце
И волнуется кровь, полная верной любви, –

Услышь первый звук моей лютни,
Поющей песни благочестивого благословения
И возносящей тебе почтительную благодарность
В ещё неуверенных аккордах.

Пусть слабое искусство моих нервов
Понравится тебе, отец, больше, чем мне самому,
Послушай с благосклонной милостью,
Как звучит содержание моей души.

Как при часто напряжённом труде
Бунтует тщеславие ученика,
Который ревнивым слухом внимает
Гармонии более сильного мастера;

Как дух втайне досадует на то,

Что его струны не спорят столь же искусно и дерзко

с созвучием его мыслей:

Столь же мучительно стремится, сердясь на себя самого,
Моё перо выразить те мысли,
Которые уступают возвышенным пожеланиям тебе,
Сердечному чувству.

О, трижды блажен да будет тот день,
Когда твой отец, благословляя, приветствовал тебя,
Говорил с тобой, глядя по-отцовски,
И с жаром целовал тебя как сына.

Ты, правда, плакал, когда он радовался,
От детских, смутных предчувствий страдания;
Но у материнской груди ты обретал
Одновременно и покой у её сердца.

Моё счастье, которому ты не завидуешь

И которое у тебя отняли слишком рано²⁰³,
Остаётся не потревоженным судьбой.
К тебе благосклонен приговор Провидения.

Пусть Бог умножает число твоих лет;
Его благословение укрепляет твои бока,
И мудрый выбор Его благости
Сопроводит труды твоих дней.

И я часть счастья твоего; –
Да устроит небо это благословение!
Потому смотри с полным надежды взором
И на это последнее утешение.

Дружеская песнь

на возвращение домой господина С. Г. Х.

1751

«…друг вернулся, / Сладко мне с ним за вином забыться!» (Гораций)²⁰⁴

Того симпатического порыва, поэзии небесное помазание,
Я некогда ревниво жаждал с молчаливой скорбью;

Но если вы, друзья, любите меня, не стану я завидовать

Нежному пылу Лауры, Петрарки славе!

Благотворная дружба, вместо Полигимнии, вливает мне ныне по капле
Учёное вдохновенное мечтание в сердце, а в уши – гармонический шелест. – Музой для меня, мой Хеннингс, становится каждая мысль,

С которой я ожидаю твоего приезда!

Уверенное наслаждение бытием, свежие ощущения жизни
Омолаживают вновь кровь больного, как творение:

Так целительно бьётся мой пульс, напряжённый упругой радостью,
Ведь я должен вскоре обнять тебя.

Как долго ты томишь нас, друг? – Мой застывший в ожидании взгляд,
Слишком легко обманывающийся, в дромедарической тоске,

Видит, наконец, твой облик! – Первое благословляющее приветствие
Я предвкушаю с трепетом. –

Ещё машет рукой в небесном круге кроткий вечер нашему обету,
Он милостиво возмещает упущенную радость лета,

И Луна (подмалёвывая своё бледно-истасканное лицо)
Из любопытства будет смотреть на наш праздник.

Зефир уже стареет, крылья его тяжелеют,
Ведь он реже вьётся вкруг пышных кустов и грудей. –

Так было бы и с нами, братья! Если бы честной бодрости духа
В нас не поддерживало вожделение.

Мудрость дарует нам, друг, по-сократовски улыбающийся взор –
Как бальзам философической щекотки от железной боли. –

Да будет юношеский вкус в нашей шутке и серьёзности
Соболиным мехом, согревающим мужественно-крепкую грудь!

Ланге

Добродетель шествует в сопровождении покоя,
Минерва покрывает её своей эгидой;
Она и в порочном мире испытывает
Удовольствие и обладает самым верным другом.

На двадцать второе число

месяца Христова

1751

Сегодня, друзья, моё сердце ощущает
Ценность возвышенной радости!
Остроумие и шутка юности
Являются в праздничных одеждах.

Пусть же радует моя песнь

О наслаждении и кроткой глупости,
Которые и грудь мудреца
Овевают, как весенний ветер.

Забудьте плуг забот
В колыбельно-мягком шуме. –
Праздник жизни отца
Даёт мне право помечтать.

Я, как старший сын,
Пою в честь вашей радости;
Как дружеской наградой
Воспользуйтесь уроками веселья.

Наполните чрево ваших бокалов
Целомудренной кровью лоз. –
Неосквернённый аромат
Жертвенного вина поднимают

Волны чистого воздуха,
Которые от болтливых струн
Из пещерных гротов
Разносят опьянение чувств. –

Почувствуйте силу любви
В этот радостный день,
Которая играет в нимфах
К вашему желанному томлению!

Смотрите, как взгляд моей матери
Ласково приветствует отца,
Когда мы за счастье обоих
Целуем край чаш.

Я слышу, как вы, полные ликования,
Поёте о вине и любви;
Но моя Муза должна
Привнести фимиам пожеланий:

Тебя, отец, тебя обнимает моя песнь. –
Провидение, которое с неба взирает
На наши радости и их движения,
Просеивая человеческие желания
В сите мудрости и изливая их на нас как благословение, –

Провидение, которое само есть отец,
Пусть узами свяжет тебя своими верными руками,
Чтобы стать залогом достижения жизненной цели!

Да будет с тобой благополучие, любимый старец!
Да будет твоё благоденствие наградой нашей добродетели,
За которую мы складываем наши руки

И протягиваем благочестивую благодарность!

Памятник

«Истинно скорбит о мёртвых тот, кто живет согласно их воле» (Эдвард Янг, «Ночные мысли»)

Кёнигсберг, 16 сенного месяца, 1756 г.

«Встают дети и ублажают её, – муж, и хвалит её» (Притч. 31:28)

Памятник

Я беру пример с благодарной скорби сына, который в благодетельных останках, на коих он выплыл из смертельной опасности при кораблекрушении, узнал своего отца, бывшего его спутником в путешествии. Эти холодные и оцепеневшие члены даровали ему ныне вторую жизнь; их вид привёл его в такое воодушевление, в котором смешались ужас, нежность, сострадание и радость.

Будьте благословенны, благочестивые останки моей матери! Ты ли это, которая носила меня под своим сердцем, которая разделяла с Провидением заботы о нуждах моего существования – от ступени растительного и гусеничного состояния до более зрелого человека? Да, благодарение Провидению за эти годы и его проявление, его разум и опыт позволили мне осознать, насколько дорога ребёнку мать, подобная тебе. – Так цветок в долине может больше гордиться природой и её Творцом, чем престол Соломона своим основателем и своей славой. – Но похвала моей матери не должна быть упрёком миру, которого она боялась и трудности которого преодолевала; но, подобно её жизни, – тихой признательностью ей, которую моё сердце возносит Богу во славу, а память о ней да будет моим немым и верным проводником на пути к той славе, которую раздают ангелы. Её дух наслаждается в лоне блаженства тем покоем, в надежде на который заключается утешение, а в обладании которым – обретение веры. Тронутая тоской по тому, что Бог уготовил в том мире, она уже в этом мире смягчала отвращение к суетности и терпение к страданиям мыслью о своей кончине. Услышанная к её радости, но отнятая у наших чувств и желаний, лежит она передо мной – только лишь её бездушное тело, её бледная тень. Будь благословенна для меня даже как бездыханное тело, в чертах которого образ смерти показался мне милым и у гроба которого я сегодня хочу собороваться в ожидании собственной кончины!

Итак, это последний узел моей судьбы, который ожидает меня. Неужели я должен буду лишиться мира и собственного тела, без ущерба для той части самого себя, которая столь тесно связана с обоими, что я поражаюсь этому расставанию как чуду? Зрелища земли перестанут производить на меня впечатление; орудия восприятия и движения будут освобождены от своей службы, хотя к ним так привыкаешь, что начинаешь считать их почти незаменимыми. – Значит, я существую для того, чтобы вскоре перестать существовать? Самое нелепое противоречие, на которое едва ли был бы способен человек, даже если бы он мог считать себя одновременно причиной и следствием. – Нет, то мудрое и великое Первосущество, которое во всяком создании, окружающем меня, непостижимо вездесуще, следы которого повсюду источают видимое благословение, будет преследовать, вместо моих конечных целей, Его конечные цели, проистекающие из Его любви к своим творениям, направленные на их благо, и которым я должен следовать и которые призван исполнять. – Горе мне, если я упустил дело, к коему был приготовлен, и ради своего удовольствия стращал природу, злоупотребляя её дарами! Но знаю ли я сам величину своих проступков, когда был столь беспечен к обязанностям, к обязательствам, к условиям своего существования, да и к замыслам и затратам неба для моего блага? Неужели я прожил напрасно, и Господь зря потратил на меня свою щедрую заботу, которая наполняет всё творение благодарностью и счастьем? – Что я говорю: зря потратил? – На меня! – Оскорбителя высшего величия, который противодействовал Его замыслам, которому было мало собственной погибели, который дерзнул посягать на весь порядок домостроительства Божия и на права своего рода. – Но если я почти все Его благодеяния принимал из Его рук с таким же равнодушием, как свой первый вдох, то почему теперь мне так трудно отдать его обратно? – Я вижу в этом более, чем естественное событие; я ощущаю предчувствие кары, которая хочет меня настигнуть. Звук шагов вечного Судии, идущего мне навстречу, оглушает меня сильнее, чем уничтожение моих сил. – Смерть! Царь ужасов! Против которого никакой созерцатель природы, даже если это Бюффон, не сможет укрепить нас ни наблюдениями, ни тонкостями; против горечи которого напрасно призывают на помощь, как царь амаликитян, напрасно прибегал к похотливым развлечениям и крикливой браваде²⁰⁵: – каким же тайным образом Христос превращает тебя в учителя мудрости, в вестника мира?

Последние часы моей благочестивой матери распахнули моё мягкое сердце для этого блаженного наставления, которое освящает нашу жизнь и её конец! – Боже дней моих! Научи меня их считать, чтобы я стал мудрым. Эта Земля не есть моё наследие, а её низкие удовольствия много ниже цели моего предназначения; эта пустыня, где искушения голода сменяются обманчивыми видами, не есть моё отечество, которое я должен любить; эта глиняная хижина, которая тяготит рассеянный ум, не есть храм, в котором я должен служить вечно и разрушения которого должен бояться. – Я восхищаюсь здесь Строителем Вечности, в которой мы также должны обрести свои жилища, видя одни лишь её строительные леса; и считаю ряд своих лет лишь обломками судна, на которых я могу спастись и, разумно используя их, достигнуть гавани, ведущей в страну блаженства. –Примирённый с Богом, я буду удостоен его созерцания, смогу отражаться в более чистом свете его совершенств и стать гражданином неба. Ни враг, ни обвинитель, ни клеветник не устоят, когда им противостоит заступник, который, восседая на судейском престоле, носит на своём теле прославленные раны своей любви – по подобию которого должен быть возрождён мой прах. Вся Его заслуга, которой Он обратил мир грешников в свою собственность, принадлежит нашей вере; облагороженные ею, наши дела следуют за нами, и малейшее из того, что мы совершаем из любви к ближнему, записано на счёт Человеколюбца так, как если бы оно было совершено для Него самого. – Как надёжно подтверждена наша уверенность в будущем, когда Небом нам уступлено и даровано столь многое из того, что оно за нас предприняло и совершило! Я вопрошаю историю Господа за столь многие века с тех пор, как Он создал нашу Землю; она говорит только о верности. Когда он извлёк её из глубины вод, он заключил союз – и мы свидетели истинности его. Ради нас сказал Он ей: «Стань!» и «Исчезни!»; ради нас она снова возникла и существует доныне. – Какое участие мы имеем своими нуждами и молитвами в Его управлении и провидении! Круговорот жизни, которая постоянно обновляется даже под властью всеобщей смерти; благословение каждого настоящего мгновения; задаток сокровищ, который мы получаем уже здесь; знаки нашего сохранения во времени, которое мы так мало ценим и которое так часто находится вне пределов нашей собственной заботы и помощи, – всё это предвещает более отдалённые замыслы Того, кто любит дыхание, которое нам подарил. – Религия! Пророчица неведомого Бога в природе и сокрытого Бога в благодати, которая чудесами и тайнами воспитывает наш разум для высшей мудрости, которая обетованиями возносит наш дух к великим надеждам и притязаниям! – Ты одна открываешь нам советы милосердия, ценность наших душ, основание, объём и длительность того блаженства, которое приветствует нас по ту сторону бытия. Когда ангел смерти будет ждать у могильного порога, чтобы обнажить меня, когда он, подобно сну утомлённого подёнщика, овладеет мной – после кошмара, в котором умирающий христианин видит проносимой мимо него ту чашу, которую Христос Примиритель выпил за него до самых дрожжей божественного гнева: пусть тогда это последнее чувство Его искупления сопроводит меня при вступлении в Его царство! – И если Ты сделал эту жизнь полезной для моих друзей, то пусть и в моей кончине они обретут утешение и силу!

Уж мой любопытный взор томительно ищет пажити блаженства, принявшие мою мать; ещё слышу я в её вздохах (которыми она обращалась к Господу с мольбами увидеть вновь тех, кого Он дал ей на земле, кого она учила в младенчестве хвалить своего Творца и Посредника и для кого останутся незабвенными следы её шагов на пути к отечеству христианина) торжественнейшее и нежнейшее приглашение благодати к тому великолепию, одно представление о котором умеряет скорбь нашей утраты. Последним подношением её памяти да будут преклонение и обязанность моего сыновнего послушания Тому, чьей благодарностью и любовью она ещё оживляла свои истощённые силы! К подражанию им добавились пример и образец её последних мгновений как настоятельные побуждения!

Небольшой опыт по составлению указателя для единственной буквы P

Павел (Paulus), апостол: его послания можно было бы прочитать с двойной пользой, если разбить их на параграфы и таблицы;

– тёмный писатель, которого доктор права в Падуе хотел выставить на панель из-за его пресловутой необразованности.

Пётр (Petrus), апостол, сравнивается с левитом, который вечно изумляется.

Филолог (Philolog) не стыдится своих предков;

– предпочитает своих сиделок Аристархам;

– совершил путешествие и наблюдал за латышскими крестьянами;

– желает себе лопату для веяния зерна;

– предостерегает одного маленького сладкоежку на Елисейских полях от aliena cornua fronti addita (чужих рогов, приставленных ко лбу) с помощью примеров и притч;

– сообщает тому же сладкоежке на Елисейских полях, от чего на самом деле умер Сократ, и что перевод Бенсона вышел с предисловием придворного проповедника;

– сравнивает себя с боевым жеребцом Александра Великого;

– сравнивает себя с голландским гербом;

– сравнивает себя с некой Марго-штопальщицей (Margot la Ravaudeuse);

– сравнивает себя с птицей;

– имеет дефектные книги в своей библиотеке;

– говорит в форме просопопеи с останками своей матери;

– говорит в форме просопопеи с архангелом;

– сравнивает рифму с глотанием;

– жалуется на сухой холостяцкий нрав рифмы, отпугнувший его Музу;

– возмущается эстетическим спинозианством;

– возмущается экзегетическим материализмом;

– не должен быть привередливым в еде.

Филолог обладает своевольной памятью;

– в своей рапсодии не вспомнил вопрос Горация: amphora coepit institui, currente rota cur urceus exit? (Амфору начали делать, почему же на гончарном круге выходит кувшин?);

– возможно, подразумевает под Поллионом всякого беспристрастного корреспондента;

– не понимает ни по-арабски, ни по-древнееврейски;

– от скуки назидается, читая арабский словарь;

– слишком гордится правом первородства;

– нарочито пользуется макароническим стилем, хотя говорит о классическом совершенстве;

– растроганно прощается со своими читателями.

Филологи (Philologen) – это банкиры.

Философы (Philosophen) – дерзкие волокиты;

– устанавливают монашеские законы.

Фригийцы (Phrygier) мало ценят этимологические комплименты;

– то, что их язык самый древний, один монарх доказал весьма убедительно благодаря известному locus communis: de pane lucrando (общий язык – из хлеба насущного);

– их язык противопоставляется как земной языку богов.

Пророки (Propheten) – это Ирод и Каиафа.

Публика (Publicum) – это школьный учитель, которому угождают дети, умеющие хорошо отбарабанить свой урок наизусть;

– состоит из одного-единственного читателя, как и этот указатель – из одной –единственной буквы.

У Пифийской прорицательницы волосы встают дыбом.

Cetera desunt (Прочее отсутствует).